Сусанна Давидян

ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЕБЕ

---

Часть I   Часть II

---

ЧАСТЬ II

Солнце припекало. Он шел не останавливаясь. Глаза смотрели вперед, надеясь скорее увидеть то село. Тихо дышала, напоенная теплом природа. Вокруг веяло абсолютным спокойствием. Было слышно пение певчих птиц, цикад, а под легким дуновением ветерка раскачивались ветки и кусты, задевая его лицо, руки. Но неужели вот на этой самой земле, по которой ступает сейчас его нога много лет назад совершались злодеяния? Как же тогда обманчив мир!
Рассеянно он смотрел по сторонам.

Вскоре, не обманув его ожиданий, показались дома. Пока шел, так и не придумал, что же скажет. Да и как он найдет ее? Какая она? Помнит ли что-нибудь? А может быть ей это все и не нужно? А если она живет спокойно, не вороша воспоминаний детства, а он придет и замутит воду ее благополучия? Примет ли, поверит? Но ему надо было знать все. Кто он? Как можно жить не зная своего имени, имени своей родной матери, имени сестры, к которой он шел? Можно ли прожить 20 лет и ничего о себе не знать? Кто в этом виноват? Кто позволил этому свершиться?

Он прошел мимо первого крайнего дома, окруженного высоким частоколом забора. Из-за поворота чинно, переваливаясь с боку на бок вышли гуси и направились, не обращая на него никакого внимания, к реке. Он прошел дальше. Впереди увидел женщин, которые стояли кучкой и озабоченно смотрели в окна дома, откуда доносились крики.

Сначала он решил, что женщина рожает, но крик не был похож на стон роженицы. Да и не принято было здесь так кричать, а тем более при открытых окнах. Поравнявшись, услышал причитания, перемежаемые отчаянным криком:

– Вай дод, вай дод! О аллах, зачем ты забираешь у меня моего сына, мою кровинушку, мое сердце? Я не спала ночами, берегла его покой, за руку водила, чтобы не падал. Я молилась тебе каждый день, просила здоровья для него. Что мне еще надо? Зачем такое случилось? О аллах, не забирай его! Возьми меня, если хочешь, но сына оставь. Ах мой мальчик, твой отец меня убъет, что не уберегла тебя, не сохранила твою жизнь! Ты единственная наша опора на старости лет. Свет глаз моих! Он не дышит! Ах люди, он не дышит, вы слышите! Вай дод, за что ты так прогневался на меня, боже? – она заголосила еще пуще. – Мой ребенок умирает! Ты проклял меня, аллах! За что? Ничего плохого я не делала никому. Посмотри на него, ведь он так мал, чтобы отнимать его жизнь! Помогите же мне кто-нибудь! Ах, помогите!

Услышав крики о помощи, Салех было бросился к дому, но все его существо пронзила мысль – что ты делаешь? Ведь эти люди убили твоих родных, искорежили, переломали твою судьбу, а ты торопишься им помочь? Остановись! Почему же им не жалко было тебя? Вспомни, с какой гордостью Осман-бей рассказывал тебе, как он своими руками убивал, проявляя изощренное мастерство, тренируясь на живых людях, как на мишенях и снося головы, словно початки кукурузы острым ножом или саблей. А отрезанные головы прыгали как мячи с раскрытыми глазами по земле.

И так зримо перед глазами встала эта картина, что он остановился. Ноги вросли в землю. Не мог шевельнуться.

Причитания и крики внезапно прекратились. Был слышен только негромкий разговор женщин.
-Все обошлось! И без меня. –облегченно вздохнул Салех. Он не смог бы помочь. Может быть в другое время, конечно, но не сейчас. Слишком свежа оказалась рана, нанесенная 20 лет назад. Она бередит душу. Тяжело перепрыгнуть через себя, через свое горе. Не верилось, что кому-то может быть хуже, больнее…А кого ему позвать себе на помощь? Да и чем бы его утешили? Он даже не знает – жив ли его настоящий отец, а если нет, то где его могила? Из всех родных осталась только сестра, но и ее еще надо было найти. Остальных всех убили во славу всевышнего, чтобы не осталось в мире ни одного армянина. Как непривычно для него сознавать, что он армянин. Хотя кто об этом знает, кроме него самого? Сначала он был этому рад, т.к. понимал, что теперь нет припятствий на пути к Вард, хотя кто знает- поверили бы ее родители? Видно с рождения ему суждено мучиться и страдать. Избежал смерти в младенчестве, так теперь будет расплачиваться кровавыми слезами. Всем была уготована единая участь и ему не уйти от этого!
От тяжелых мыслей его оторвал крик женщины. Но он уже сам шел к ее дому. Что вело его туда? Врачебный долг или веление той самой человеческой совести? Жалость или естественное желание помочь? Он всегда противился жестокости, может это сыграло роль, что он стал врачом, а может наследственность?

Добрый по природе, Канид-ага, ставший ему отцом, не выдергивал, не искоренял в нем ростки добродетели. Он не хотел видеть в ребенке бесчувственного и грубого человека. Оберегал его, внося в жизнь мальчика другие понятия и нормы, учил не хранить в душе зло и гнев, ненависть к ближнему и обиду. Терпение, прежде всего терпение…

Но боже, как долго он идет! Нет конца длинной дорожке. Но вот уже руки сами приоткрыли дверь дома. Женщина склонилась над ребенком, лежащим на кровати. Остальные толпились сзади и около окна, не помогая, а только покачивая головами и всплескивая руками. Когда увидели Салеха – оторопели, как же это незнакомый мужчина вошел в дом где нет хозяина? Они уже и о беде забыли, и о ребенке. Только мать, потерявшая надежду, ничего не видела, не понимала. Казалось, сейчас она сойдет с ума от безутешного горя. Салех бросил сумку на пол и подбежал к ребенку. Мальчику было лет пять, маленький, худенький, он лежал скорчившись. Судорога свела и исказила тело, закатились зрачки, пугая белизной пустых глаз. Он не дышал. Салех быстро схватил кисть, пытаясь нащупать слабый пульс. Ребенок горел от высокой температуры.

Все, что Салех делал дальше было выполнено настолько быстро, механически, словно каждый день он вытаскивал детей из когтей смерти. Сначала нажал на щеки, пытаясь раздвинуть зубы, но это ему не удалось. Увидев невдалеке нож, бросился к нему и уже через мгновение разжимал ножом крепко сжатые челюсти. Мать ребенка, не понимая что происходит, бросилась на Салеха, пытаясь вырвать из его рук своего ребенка. Ее пугал нож в руках незнакомца, как и его внезапное появление, молчание, точные и быстрые движения.

– Вай дод! – кричала она, наваливаясь на спасительные руки, отгораживая собой сына. У Салеха не было времени объяснять ей и ему ничего другого не оставалось, как просто отпихнуть женщину. Она упала рядом. Концом ножа он аккуратно стал раздвигать зубы мальчику, затем, придерживая руками челюсти, надавил на язык, который запал и закрыл горло, мешая ребенку нормально дышать. Что-то теплое и скользкое с характерным тошнотворным запахом попало ему на рубашку, на руки, а несколько капель брызнули на лицо. Со рвотой вместе вырвался плач – слабый, жалостный. Ребенок стал дышать и постепенно мертвенная бледность сходила с лица. Салех понимал, что сейчас не время этому радоваться, т.к. главное было – сбить температуру, иначе все могло вновь повториться. У него с собой не было никаких лекарств. Все, что привез для отца, оставил в доме, ставшем чужим. Салех попросил у женщины, которая уже пришла в себя и только обхватив руками голову шептала: «Аллах акбар!» вино или уксус.

– И тряпку мне дайте какую-нибудь. – добавил он.

Одна из женщин бросилась в подвал и через несколько минут уже несла в руках кувшин с вином. Другая принесла тряпку, которую Салех намочил в вине и стал растирать тело мальчика. Синева у ребенка сменилась бледностью, а вскоре и кожа порозовела. Салех продолжал растирать его тело, отжимая тряпку и снова растирая все тело, периодически щупая пульс.

Мальчик открыл глаза, посмотрел на постороннего, незнакомого ему мужчину пустым взглядом, но увидев рядом мать, улыбнулся.

Женщина удивленно смотрела на своего сына, плохо веря в то, что он жив. Салех продолжал растирать ребенка. Как только полотенце становилось теплым, он снова мочил его, отжимал и снова растирал нежное смуглое тело. Несколько крупных родинок было на груди, маленьких, словно точки, было побольше на руках, ключице, шее. Черные глазенки, устав от изнурительной борьбы закрылись Лишь только веки чуть подрагивали.

Убедившись, что опасность миновала, Салех удовлетворенно улыбнулся. Он в первый раз спас человеку жизнь и был страшно этому рад. А все остальное как-то сразу и незаметно отступило на задний план.

Две соседки выбежали во двор сообщить радостную весть, одна осталась сидеть возле мальчика, а остальные негромко шептались в углу, стесняясь незнакомого мужчину, но уже думая о том, как бы показать ему и своих детей, понимая, что пришедший – врач. У них в селе, где не было своего врача, больше уповали на милость аллаха. Мать ребенка от радости сначала принялась исступленно молиться, но потом вскочила и побежала на кухню готовить обед. Снова прибежала, встала возле Салеха, намереваясь опуститься перед ним на колени, но он вышел на крыльцо. Она вернулась в сопровождении одной соседки на кухню, где они возились с посудой, постоянно благодаря аллаха за спасение сына.

Салех не выдержал и спросил ее: «Ханум, разве аллах спас твоего ребенка?»

Женщина не замедлила ответить: «Нет, ты, конечно, мой господин, мой спаситель. Ах, если бы не ты – я волосы сейчас на голове рвала бы, что потеряла сына. Всевышний милостью своей привел тебя в мой дом. Жертвой твоей я буду! Все сделаю, что твоей душе угодно будет. Скоро уже придет хозяин. Ты приходом своим счастье в дом принес. Да пусть будут благословенны твои родители, что родили такого сына! Я буду молить аллаха продлить твою жизнь, как ты продлил жизнь моего сына. Пусть осыплет тебя всевышний радостью и детьми!»

– Ханум, а тебе всевышний много дал счастья? – не удержался от каверзного ответа Салех.

Женщина не поняла его и бесхитростно ответила: «Аллах велик, брат мой. Мы все в его власти. Захочет – даст, не захочет, молчать надо, не роптать. Ему лучше знать.» – и продолжила свои причитания: «Хозяин придет, ягненка зарежет. Видно аллах хотел жертву, так пусть ягненка возьмет вместо моего сына.»

– С именем аллаха входят в этот мир, – подумал Салех, – с его именем живут и уходят. А как же я? Что говорила моя мать, когда я родился, болел? Хотя о какой матери я говорю? Кто же я? Кем пришел на землю, кем должен быть? Как мне разобраться? Забыть, зачеркнуть прошлое? Но я его еще и не знаю…

Он уже не слышал монотонных причитаний и слезливых возгласов хозяйки. Женщины, которые стояли во дворе, разошлись, обсуждая случившееся и рассказывая всем, кого встречали.

А Салеха тяготили свои заботы. Ошеломленный историей своего рождения, он был рад, что не один остался на земле, даже дом отдал Осман-бею. Но не жалел об этом. Все равно он там жить не будет. Рассказ отца вошел в него, проник в мозг, впитался в кровь. В эти минуты он не считал себя турком, но и не был еще армянином. Легко решать только то, что тебя не касается; сложнее разобраться в своих собственных мыслях и принципах. Ведь самому себе не солжешь, не обманешь, не схитришь. Но принять безаговорочно свою принадлежность к другому народу, о котором мало что знал – это тоже не просто. Даже если знаешь точно, что это твой народ, связанный одной верой, историей, религией. Жизнь должна иметь твердую опору, на которой можно уверенно стоять и не сомневаться в сделанном тобою выборе. Но неужели это все происходит с ним? Какая злая ирония судьбы…Он думал о встрече с сестрой. Понимал, что от этого во многом будет зависеть его дальнейшая жизнь. Ведь каждый человек должен иметь свое прошлое. У него не было корней, вернее, они были, но он их не знал. И как же хотелось скорее приоткрыть все завесы, чтобы узнать, определиться… Мучила недосказанность, неопределенность. Но как же можно ускорить события? Все, что он знал – это то, что его сестра, единственная в мире родная душа и кровь, живет в этом селе. Но как ее найти? А может она стояла среди женщин, во дворе, может она одна из них? – он вздрогнул от этой мысли.

Хозяйка продолжала возиться с едой. Салех осмотрел дом. Да, это не сравнить с домом Осман-бея. У того повсюду европейская роскошь, посуда, ковры, шкафы… Ковры? – вдруг молнией пронзила мысль. Как же он мог забыть? Отец сказал, что она ткет необыкновенные ковры. Может быть не зная имени он сможет все-таки ее найти? Появилась маленькая зацепка. Как бы ее узнать и не ошибиться! Вдруг никто не знает, что она армянка, а она это скрывает? А может и сама не помнит – кто она? – засомневался было Салех, но тут же отбросил эту мысль. – Нет, она помнит. Ей ведь было лет десять, когда это все случилось. Значит должна помнить. Но главное, чтобы их встреча не обернулась против нее самой. Ведь ей здесь жить…

Летний ветерок донес со двора запах кизяка. Коровьи лепешки, которыми в зимние вечера топили дом, сушились во дворе. Предельно простым было жилище, где находился Салех, ожидая хозяина. Мать ребенка ни за что не захотела его отпускать и он коротал время, сидя на подушке, которую ему заботливо подсунула под спину хозяйка.

Жилые комнаты и хлев были объединены под одной плоской крышей. Рядом находилась кухня. Запах из хлева не выветривался даже тогда, когда животные уходили на пастбище. Казалось, что и стены, и постель насквозь пропитаны терпким запахом навоза. Из мебели были низкий столик, пара сундуков, кровать, да несколько циновок.

Салех закрыл глаза. – Только бы найти ее! – неотступно сверлило в мозгу. -Но вдруг она не захочет вспоминать свое прошлое?- мучился он.

В таком состоянии рассеяности и волнений его увидел хозяин дома – Кадин, когда вернулся с поля. На обед он приходил домой, благо поле недалеко было. Жена, увидев его, привычно запричитала и бросилась навстречу. Из ее быстрых слов не сразу можно было понять, что происходит, почему дома посторонний мужчина. Кадин рассерженно смотрел на жену, а она сникла под суровым взглядом мужа, растерялась, сжалась и замолчала совсем. Женщины незаметно и поспешно ушли и разбежались по домам. Чувствуя сложившуюся ситуацию и стараясь помочь женщине, Салех приложил руку к груди, слегка опустил голову и стал говорить. По мере сказанного разглаживалось лицо хозяина. Когда Салех замолчал, Кадин бросился к нему.

– Да буду я твоим слугой до конца моей жизни, пусть аллах продлит отпущенные тебе дни! Все что у меня есть – это мой сын. Ты дал ему вторую жизнь. Отныне, мой дом – твой дом. Живи сколько хочешь! Если бы не ты, – он гневно посмотрел на жену, которая согнувшись, торопилась накрыть на стол, – я убил бы ее. А на что она мне без сына? – жена только послушно кивала, во всем соглашаясь с мужем.

На столике вскоре появился нехитрый обед – пресные лепешки, овечий сыр, лук, айран, да еще яичница, которую в последнюю минуту поджарила хозяйка, посчитав, что стыдно кормить такого гостя тем, что каждый день сами едят. Хозяин ел спешно, причмокивая, вытирая руками рот, хрустел луковичкой, запивал холодным айраном. Он удивленно смотрел на гостя, на то, как он лепешкой забирал куски яичницы и неторопливо жевал. Вилок в доме не было. Каждый из них думал о своем. Один искренне радовался жизни такой, какой есть, другой жил ожиданиями.

Не принято спрашивать у гостя куда и зачем он путь держит. Радушие восточных народов общеизвестно, но Салех, видя нетерпение Кадина, которое тот не мог скрыть, сам стал говорить. Чуть-чуть солгал. Понимал, что чистая правда здесь ему только навредит. Рассказал, что учится в Европе на врача, а живет рядом, в соседнем селе. Ему скоро уезжать обратно, но он хотел бы купить ковер, к тому же слышал, что в этом селе ткут прекрасные ковры. Посмотреть бы. Может что и приглянется ему.

Простодушный хозяин поверил сказанному и стремясь оплатить добром за добро, обрадовался, надеясь хоть чем-то угодить гостю.

– Вай, что ты, конечно есть. Такие ковры есть – глаз не оторвешь. Я с тобой пойду, покажу к кому лучше пойти посмотреть. Хочешь, сейчас пойдем, но лучше давай вечером, чтобы хозяин дома был. Сам понимаешь…Да и о чем нам с тобой с женщинами разговаривать?

Салех пока не стал раскрывать карты – не сказал, что хочет увидеть молодую женщину, лет 26-28. Надеялся, что обстоятельства сами помогут ему. Попытался, правда, издалека выяснить то, что его волновало.

– Слушай, Кадин, а кто здесь, у вас лучшие ковры ткет – молодые или кто постарше?

Кадин озорно подмигнул ему и сам спросил:

– Подожди, подожди, а может ты невесту надумал присмотреть? Да я тебе такую красавицу найду – пальчики оближешь, лучше не найдешь. Ты вон сам какой! – искренне восхитился он, – и жену подберем самую лучшую, ковры ткать будет, и готовить вкусно, и детей рожать… – он бы и дальше перечислял, если бы Салех его не оборвал:

– Нет, нет, – заторопился он остановить красноречие хозяина. – Не до этого мне сейчас. Сам смотри, мне закончить учебу надо, потом вернусь, вот тогда ты мне и найдешь подходящую невесту. А пока зачем она мне? Я же не оставлю ее одну? Мне еще год учиться надо.

– Ах, какая красавица дочь у моего соседа – Шавки! – словно и не слыша возражений гостя продолжал Канид. – Увидишь, сердце выпрыгнет. Я бы и сам не прочь был на ней жениться. – он сладострастно облизал губы. – Да куда мне, двоих не потяну. Ей 15 лет Бутон розы! А хозяйка какая! И они обрадуются такому жениху. Давай, пойдем скорее.

Понял Салех, что тщетно объяснять простодушному хозяину зачем он сюда пришел, что не невесты его интересуют, а ковры. Но видно не зря говорил Кадин о невестах. В первом же доме, куда пришли, не поверили, что такому мужчине ковры нужны. Решили, что действительно невесту ищет, выбирает. Его внешность, ладно сидевшая на нем европейская одежда, а так же манера вести разговор – уважительно, сдержано и неторопливо, заинтриговали хозяев, которые под первым же благовидным предлогом вытащили трех своих дочерей. Старшей было лет 15, второй лет 13, а младшей было на вид лет 10-11. Но Салех смотрел только на младшую. Тонкая, хрупкая девочка с большими миндалевидными глазами стояла не стесняясь перед ним. Она, казалось, не совсем понимала, зачем ее оторвали от работы на кухне, переодели и заставили войти в комнату с незнакомыми мужчинами и показывать ковры, которые ткала ее мать. Отец уже давно не разрешал ей играть на улице с подружками, и она целыми днями пропадала дома, на женской половине, помогая матери и сестрам по хозяйству. Любопытные глаза из-под стрельчатых ресниц без тени страха смотрели на гостей, в то время, как две ее старшие сестры стояли рядом потупив взор.

Салех, глядя на нее, подумал о том, что его сестре было как раз столько же лет тогда…Жене хозяина было лет под 40. Она была смуглая, с черными волосами, которые были видны из-под головного платка.

Холодно и спокойно смотрел он на ясноглазных и нежных девушек, угощавших его с радостью сухофруктами, орехами, сладостями. Он ощупал ковры, посмотрел рисунок, оборотную сторону, проверил качество шерстяной нитки, как будто всю жизнь этим занимался. Все делал, чтобы не возбудить недоверие. Кто знает – сколько еще домов ему придется обойти? Они посидели немного для приличия, потом откланялись, поблагодарили радушных хозяев и ушли. Но не к себе. Решили зайти еще в один дом. Так до поздней ночи обходили дома. У Салеха уже в голове перемешались рисунки и цвета ковров, как и имена хозяев домов и их дочерей. Слух о незнакомце проникал раньше его самого в очередной дом. Убедившись, что в доме нет той, которую он ищет, он быстро терял интерес и под любым благовидным предлогом скорее прощался и уходил. Гудела от напряжения голова. Выпитые чашки кофе заставляли колотиться и без того тревожное сердце. Сколько же еще надо обойти домов, сколько выпить чашек обжигающего кофе, чтобы не обидеть хозяев, сколько вглядываться в лица, выискивая родные незнакомые черты и думать – что же сказать, если увижу?

Домой возвращались изрядно уставшие по тропинке, ярко освещенной луной. Мерцали в далеком небе звездочки.

Сельма-ханум постелила ему постель, как он и просил – на плоской крыше. Едва его голова коснулась подушки, как глаза сами закрылись. Чистый воздух, легкая усталость и напряжение дня ушли, уступив место сну. Утром он еще спал, когда Кадин ушел на работу. Салех выпил горячего чая, съел кусок лепешки и вышел из дома. До вечера было далеко, а дома ему не сиделось. Грустные мысли не отпускали его. Он бродил по дорогам, да по нетоптанным тропам. Налитые соком ветки деревьев касались его лица, даря тонкий аромат жизни. Во дворах кудахтали грязные куры, кое-где, завидев его начинали лаять собаки, но почувствовав безразличие и отрешенность нового в селе человека, опускали морды и уходили, поджав хвосты. Они нападали только на того, кто их боялся, всегда чувствуя врутренний страх человека.

Теплое, приветливое лето, изобилующее цветами и зеленью, ласкало и обогревало землю. В тишине, прерываемой пением птиц и жужанием пчел, собирающих животворный нектар, Салех, сидя на придорожном камне, предался раздумьям, не дающим покоя его воспаленному мозгу.

Как же долго тянется день! Не видно конца ему. Стайкой, легко и пружинно, направлялись к роднику девушки, обмениваясь новостями и весело разговаривая. Вскоре неторопливо и осторожно, боясь расплескать воду они уже шли обратно. Он и не пытался их разглядеть, а они, свободной рукой стыдливо прикрывали нижнюю часть лица, заметив мужчину.

– Как же мне найти тебя, сестра? – в сотый раз задавал Салех себе этот вопрос. – Как узнать тебя среди многих женщин, живущих в этом селе? Я не знаю твоего имени, даже не знаю, что тебе сказать. А вдруг отец ошибся и ты не та, которую он видел здесь несколько лет назад? Потерять, не успев найти? Но где же мне тебя искать? Я согласен обойти все села, лишь бы найти, увидеть, знать, что ты есть, но я все равно тебя найду. Если бы ты знала, как я сейчас разрываюсь – мне надо скорее поехать к моей любимой, чтобы ей объяснить все, рассказать. Ах, Вард, желанная моя, это твоя любовь позволила мне узнать правду моего рождения. – обратился он мысленно к ней. – Я теперь должен постараться вернуться к себе, к свои корням, к тому началу, которое у меня пытались отнять, исказить и исковеркать мое детство. Так и жил бы я, не зная правды. Ты подожди меня, моя любимая, я скоро приеду. Вот только найду сестру свою. Это единственное, что меня здесь удерживает. Я жду с нетерпением нашу с тобой встречу, я представляю твое удивление, но поверь, мне тоже было странно поверить в метаморфозу, которая произошла со мной. Я никогда не расстанусь с тобой, мы будем вместе, но сначала я должен найти сестру. Нас разлучили, когда мне было всего два месяца, представляешь, два месяца! Она, наверное, помнит меня, родителей. Я надеюсь, что помнит, хотя кто знает? Я дрожу от одной только мысли, что может быть очень скоро я все узнаю о них и о своей семье. Только бы она жила здесь, только бы была жива и помнила свое детство…

Вечером, когда уставший Кадин пришел с работы, Салех решил чуть приоткрыть завесу, чтобы ускорить поиски.

– Кадин, послушай, тот человек… ну который посоветовал мне к вам в село придти…

– Пусть будет благословенно его имя, – перебил его хозяин, – это значит он тебя прислал, чтобы ты спас моего сына. Я пять раз в день буду молиться за его здоровье.

Салех не стал ничего объяснять, да и зачем это было нужно, он продолжил, стараясь не выдать своего нервного состояния.

– Так вот он мне и сказал, что у вас в селе живет молодая женщина. Ей лет тридцать. Красивая она. Вот у нее он и видел ковры, которые ему очень понравились, а уж он то большой знаток ковров, поверь мне.

– Хм, – удивился Кадин. – Кто же это?

Салех замер. Может сейчас он и узнает кто она и где живет?

– Нет, брат мой дорогой, – подумав и почесав голову, ответил Кадин. – Ты уж не обижайся. Не припомню я такой. Спроси меня, что другое – с радостью отвечу. Ты же понимаешь – для меня нет человека ближе, чем ты. Я добро всегда помню. Всю свою жизнь буду просить у аллаха здоровья и благополучия тебе, твоей семье, детям…

Но Салех не слышал его. Никакой надежды найти сестру не оставалось. Значит уезжать? Навсегда? Но разве он сможет жить спокойно, не зная своего имени и имени матери? Сможет ли есть, пить, веселиться, зная, что где-то живет родная сестра, которую он так и не видел? Он пообещал на могиле матери найти ее, чтобы посмотреть в родные глаза, чтобы уловить черты родителей. Но все рухнуло… – он не видел, как вышел из комнаты гостеприимный хозяин, закрыв фонтан краноречия.

– Зачем вы, отец, рассказали мне эту историю? – терзал он себе душу. – Я знаю, что вы хотели мне добра, думали сделать как лучше, да и к тому же побоялись унести с собой тайну. Вы с легкой душой ушли к сыну. А меня оставили одного, успев только шепнуть, что я не один, что у меня есть сестра. Почему же вы мне раньше этого не говорили? Ведь и вам бы лучше было! Почему не пошли со мной к ней, не рассказали, что мы родные по крови, рожденные от одних родителей? Разве я не смог бы все понять? Почему не сделали это тогда, когда увидели ее, узнали? Неужели только страх потерять меня вас останавливал? Но в чем была ваша вина, что попав в водоворот политических событий, вы вышли из него с чужим ребенком? Ваше сердце подсказало вам приютить меня. Вы сделали для меня все, что сделали бы и для родного сына, а может даже больше. Вы давали мне возможность думать самостоятельно, не навязывая своего или чужого, принятого всеми мнения. Вы правильно делали все, отец. Я вам так благодарен, только раньше надо было мне все узнать. Я бы понял вас. Поверьте! А сейчас…

Уже маячит перед глазами дорога. Скорее туда, в цивилизованный мир! Там нет отрезанных детских головок на кольях, высохших черепов вдоль дорог, там не хвастаются люди количеством убитых женщин и стариков, не хранят на память с благоговением старые пожелтевшие фотографии, запечатлевшие весь ужас варварского истребления христианского народа. Да и какая разница, какого народа?

Уехать отсюда! Здесь все пронизано кошмаром воспоминаний. Теплая земля, деревья, реки, заполненные прозрачной водой, воздух, напоенный ароматом цветущих трав – все они немые свидетели. Они видели и слышали крики жертв, последний вздох, слетевший с губ, агонию или тихий, обреченный предсмертный шопот, всегда зовущий в последнее мгновение своей жизни ту, которая подарила ему жизнь, невольно и неосознанно обрекая на столь тяжелые испытания.

Салех терзал себе душу. Хотел отвлечься, не думать, но это было выше его сил…

В комнату тихо вошел Кадин. Салех не смотрел в его сторону. Думал только о том, что ничего его здесь больше не удерживает. Надо уезжать. Да и как искать в тысячах деревнях и селах Анатолии женщину, никогда прежде не видя ее и не зная даже ее имени? А может она и не признала бы его? Тогда разочарование убило бы в нем зародившуюся надежду на понимание, на необходимое перевоплощение, имевшее под собой реальное прошлое, как основу новой, иной жизни.

– Лучше все оставить как есть. – сказал он, успокаивая себя. – Пусть живет во мне мысль, что я не один. Все равно у меня нет другого выбора. Я буду думать о ней. Там, далеко отсюда. Как обидно, что не нашел, но я должен ехать. Подальше от смердного дыхания пропитанной кровью земли. Никогда я здесь жить не буду. Отныне каждая минута пребывания будет наполнена траурным звоном непрозвеневших колоколов в память о моих родных. В каждом шелесте листьев мне будут слышны стоны непогребенных, а на каждом камне я буду видеть следы пролитых слез и капель крови, смешанных с дождем…

Он встал, намереваясь попрощаться с хозяевами и покинуть село. В дверях стоял Кадин с женой. Радостными глазами смотрели они оба.

– Брат мой, – мягко заговорил хозяин, – я вот рассказал жене кого ты ищешь. Она и подсказала мне, что кажется есть у нас такая… – жена Кадина только кивала головой в такт словам мужа. – Просто она давно не продает ковры. Она – жена Мехмеда-аги. Жена говорит, что она очень красивая. Мне откуда это знать? Я на чужих жен не смотрю, сам понимаешь. Только слышал я, что она не из наших. Он ее откуда-то привез. Но впрочем, люди что хочешь скажут. Она совсем нелюдимая, может потому я и забыл о ней, не подумал как-то.

У Салеха перехватило дыхание. Не мигая смотрел он на хозяина и его полную жену. Казалось, сейчас полыхнет огнем взгляд его напряженных глаз. Не в состоянии сказать слово, он молчал, едва успокаивая шумно дышащую грудь. Подняв на мгновение вверх глаза, может быть впервые попросил у бога снисхождения. Последняя крохотная надежда засветилась маленьким огоньком и он боялся, что ветерок голоса задует пламя, обрекая его вновь на темноту и мрак неизвестности.

– Брат, хочешь, прямо сейчас пойдем к ним? – Кадин видел состояние своего постояльца и спасителя и ему искренне хотелось доставить тому хоть какую-то радость. – Я ведь вижу, как тебе нетерпится. Правда, первый раз вижу, чтобы человек столько переживал из-за ковров. Подумаешь, разве мало других? – Увидев, что Салех кивнул ему, он сказал, – Только бы Мехмед дома был! Иначе не зайдем. Он, знаешь, такой страшный становится, когда посторонние в дом заходят. А все потому, что…

Они уже шагали по дороге и Кадин негромко, чтобы даже пробежавшая собака не услышала, не говоря уже о соседях, рассказал, что она – вторая жена аги. Десять лет она здесь живет, но странная немного. Совсем не такая, как остальные. Даже из дома редко выходит.

– Знаешь, я уже и забывать ее стал. – хитро улыбнулся он. – Почти не вижу. А Мехмед, он хороший хозяин, не чета многим. Все для нее и сына своего делает. Не жадный, нет. Он мечтал все о сыне. Его первая жена – Фариде – красавица была, но аллах не захотел им дать ребенка, а эта вот родила. Да только сын весь в мать пошел – такой же тихий, молчаливый, не то, что мой, – и с гордостью добавил, – огонь, везде пролезет. О, пусть будет благословенен час, когда твоя нога переступила порог моего дома…

До Салеха долетали только отдельные фразы, касающиеся той, к которой они шли. Остальное, как вода через сито пропустил мимо. Болтливый Кадин говорил без остановки, не обращая внимания на то – слушают его или нет. Салех молчал, не отвечая и думая о своем. Главное было впереди.

– А вот и их дом. – Кадин постучал увесистым кулаком по железным воротам. Тут же в ответ залаяла собака, вскоре негромкий женский голос цыкнул на нее и она замолчала. Ворота открылись. В проеме стояла невысокая женщина с покрытой головой.

– Здравствуй, сестрица. – заговорил Кадин. – Здоровья тебе, сыну твоему. А хозяин дома? – он пытался глазами обшарить двор, видневшийся из-за плеча женщины.

– Его нет. Приходите завтра. –быстро проговорила женщина, явно не желая продолжать разговор..

– Э, нет, подожди, не торопись так, сестрица. –от прилипучего Кадина не так –то просто было отвязаться. -А твой сын где?

– Дома он. – коротко бросила она. Видно было, что не хочет она разговаривать. Но невзирая на ее сухость и нежелание говорить, Кадин быстро проговорил, боясь, что она может у него перед носом закрыть дверь.

– Сестрица, раз уж мы пришли к тебе, пусти нас. Сын твой дома вместо хозяина. Он взрослый уже.

Пока он говорил, Салех смотрел на нее, пытаясь уловить что-то родное, знакомое, надеясь, что может быть интуиция или зов крови дадут ему толчек, но глаза ее были опущены, а платок скрывал половину лица. Да и стояла она боком к нему, разговаривая только с Кадином.
-Этот господин, -продолжал Кадин, указывая головой на Салеха, - мой гость, он моего сына вчера спас. Так вот, он прослышал, что у тебя ковры красивые. Посмотреть хочет, может и купит. Мы уже у многих были, но ему не понравилось все то, что видел. Вот теперь к тебе пришли.
На Салеха взглянули глаза, пугая своей чистотой и синью. Такого цвета бывают только чистые озера, что высоко в горах. Упрямо сжатые губы уже готовились отказать отказать непрошенным гостям, но почему- то промолчали. Прошло мгновение, но женщина удивленно смотрела на него, забыв о приличии.
-Что случилось? – молниеносно пронеслось у Салеха.- Почему она так смотрит на меня? Глаза у нее голубые, точно, как отец и говорил, а волосы? Какого цвета волосы? Платок скрывает, не видно их.
А Кадин, не замечая ее замешательства, вернее, воспользовавшись им, уже входил без разрешения в дом. Ей не оставалось ничего другого, как посторониться и пропустить его и Салеха. Она закрыла ворота и вошла следом, крикнув на ходу сына. В ту же секунду прибежал мальчик. В руках у него была миска с урюком, которую он и протянул матери, разглядывая гостей.
Мужчины сели за низкий столик. Мальчик чувствовал себя за старшего в доме- держался уверенно и степенно, что было совершенно не свойственно его возрасту. Салех с интересом разглядывал его. Большеглазый, с наметившимися темными волосинками над пухлой верхней губой. Удивительными были недетская сдержанность и внутренняя затаенность, так не свойственные в этом возрасте. Неужели он так серьезно относился к роли старшего в доме, пока не было отца или же просто природа смогла сделать из ребенка взрослого? Быстро и неслышно женщина накрыла на стол, сложив горкой фрукты и сладости.
-Сестрица, - льстиво обратился к ней Кадин, надеясь смягчить ее холодность - этот господин хотел бы ковры твои посмотреть, а может и купить. Это как понравится ему. Он большой ценитель, поверь мне.
-У меня нет ковров на продажу.- как отрезала она. –Я давно не продаю.
-Вай, так ты же раньше продавала?- не сдавался Кадин.- Может еще найдется несколько? А? Посмотри, сестрица! Очень прошу тебя! Знаю, у тебя еще есть. Не для себя прошу, для моего брата. Я в долгу у него. Слышала, наверное, он сына моего спас. – опять повторил Кадин.- Видит аллах, я должен любую его просьбу исполнить. Если ему понравится твой ковер- он купит. Тебе только цену свою назвать надо будет. Не хватит, я добавлю, в долг возьму, но расплачусь с тобой, слово даю. Покажи, принеси все, что есть у тебя. Жена моя говорит, лучше твоих ковров она в своей жизни не видела.
Женщина почти не слушала говорящего, только раз подняла глаза и посмотрела внимательно на Салеха. Опалила огнем, обожгла. Он сам не выдержал паузы и произнес:- Можно хотя бы взглянуть на них. Я …я изучаю рисунок восточных ковров, состав красок, орнамент. Вы ведь все сами делаете, своими руками?- спросил он, вызывая ее на разговор. Но она только коротко кивнула и вышла из комнаты.
Салех нервничал. Он раньше думал, что сердце подскажет ему, если он увидит ее, но кроме напряжения в душе, кроме волнений он больше ничего не испытывал. Хозяйка подходила по возрасту, у нее сын есть. Да, это все так. Все, как говорил отец, но она ли это? И как узнать?
-Видишь, - брызжа слюной, прошептал Кадин Салеху в ухо, - она странная какая- то. Я же говорил, что Мехмед- ага что- то скрывает. Ничего про нее не рассказывает никому. Здесь все не чисто, но с помощью аллаха я все узнаю. От меня ничего не скроется. А ты на сына посмотри, такой же как и мать его-скрытный, молчаливый.
Мальчик сидел напротив, глядя на гостей, но не смея первым слово сказать.
-Правду я говорю, сынок? – громко сказал, хитро улыбаясь лисьей улыбкой, Кадин.
-О чем вы говорите, уважаемый, Кадин- ага?- спокойно выдержал ребенок пронизывающий взгляд мужчины.
-Да вот я про твоего отца говорю. Хороший отец у тебя. Вон как семью держит. В доме все есть, живи да радуйся. Жаль, что его дома нет, да ничего, приедет, мы вновь придем, поговорим, давно не виделись, работы много, времени не хватает.
-Утром отец приедет. –сказал мальчик и добавил:- Он с караваном уехал на восток, но к утру обещал вернуться.
Пока он говорил, послышались неторопливые шаги хозяйки. Она молча развернула перед Салехом небольшого размера ковер. Стараясь сдержать внутреннюю дрожь и смотреть только на ковер, он взял его у нее из рук. Ковер был действительно красивый, лучше всех тех, что он видел. Теплые цвета шерстяных нитей, мягкий короткий ворс, удивительно оригинальный рисунок.
-Надо похвалить.- говорил он сам себе. –Я же ведь за этим сюда пришел. Но почему она так смотрит на меня? Вот и сейчас опять! Мы же не виделись раньше, не знаем друг друга. А вдруг она действительно моя сестра? Но и Кадин ничего о ней не знает, сам путается в догадках, словно она окутана тайной, не той ли, случайно, что и я? У нее глаза красивые, особенные. Цвет синий. Отец говорил, что у нее цвет волос огненный, но как мне узнать, не платок же снимать с головы. Спросить ее- кто она, не скажет. Да еще рядом Кадин. Она, видно, презирает его, вон как смотрит на него, вряд ли при нем скажет что- либо. А без него? Что бы придумать, чтобы он вышел ненадолго, лучше даже если с мальчиком? Но главное, не надо молчать, надо говорить.
-Ханум, у вас действительно самый красивый ковер. –подтвердил он.- Он мне больше всех остальных понравился. Если надумаете продавать, только скажите, я куплю. У меня денег хватит. Не торопитесь с ответом, подумайте.
Деньги у него были, почему бы не купить? Ведь ковер был великолепный.
Но женщина продолжала хранить молчание.
-Ну что ж, это вам решать. Не будем задерживать. Могу одно сказать- руки у вас золотые. -Ему очень не терпелось спросить:- А волосы? Какого цвета ваши волосы? Но он сдержался, не отрывая взгляда от ковра.
Кадин доедал абрикос и, громко чавкая, бросил на стол косточку. Красивым натюрмортом на столе лежали горкой фрукты- краснобокие яблоки, фиолетовый инжир, золотистые абрикосы, сливы. Рука Салеха потянулась к фруктам, но из- за неосторожного движения, несколько урючин упало на пол, неровно перекатываясь, прямо к ногам женщины. Едва она нагнулась, чтобы подобрать, как шелковый платок соскользнул с волос на лоб. Женщина быстро выпрямилась, положила фрукты на стол и поправила тонкую косынку. Несколько волосинок упали ей на щеку.
-О, чудо!- Салех едва не вскрикнул- Волосы у нее были цвета яркой начищенной меди. Неужели это просто совпадение? Но не так то часто можно встретить турчанок с такими светлыми волосами.
Горя от нетерпения скорее прояснить и узнать желаемое, Салех встал из- за стола и стал подталкивать удивленного Кадина к выходу. Тот, оторопело глядя на него и ничего не понимая, вышел из дома. Следом вышли женщина и ее сын. Прощаясь, Салех, словно невзначай посмотрел на дерево, усыпанное золотистыми абрикосами.
-Ханум, очень мне ваши абрикосы понравились. –быстро проговорил он.- Сладкие, словно мед. Можно мне сына вашего попросить нарвать для меня несколько штук? –он смотрел на хозяйку, пряча сильное волнение за натянутой улыбкой. Кадин, ничего не понимая, от удивления рот разинул. Разве не такой же сладкий абрикос у него в саду растет? Или не Салех только вчера вечером хвалил сладость его фруктов? Он сам срывал сочные плоды с дерева и ел, наслаждаясь ароматом и вкусом, убеждая Кадина, что в Париже такой сладости не сыскать.
Женщина кивнула мальчику и тот легко подбежал, и перебрасывая, как обезьянка, руки и ноги, быстро взобрался с ветки на ветку на верх.
-Ловкий какой!- произнес Кадин.- Аллах наградил тебя хорошим ребенком, сестра. Мехмед- ака может быть спокоен за свою старость. Радости вашему дому! У меня тоже сын есть, вот он, мой благодетель спас его вчера, я теперь всю жизнь буду молиться за его здоровье. Он врач.
Женщина молча слушала. Ни одно слово не сорвалось с ее губ.
-Кадин, дорогой, возьми немного плодов, столько, сколько в руки поместится и пойдем домой. Поздно уже. Много не бери, ведь и у тебя во дворе сладкая урючина растет.- Салех скупо улыбнулся, едва сдерживая нарастающее напряжение.
А мальчик тем временем, поднялся еще выше, увидев там крупные, спелые плоды. На востоке принято лучший кусок гостю отдавать. Вот он и старался угодить непрошенным гостям. Ловко мелькали его голые пятки и быстрые руки. Кадин подошел, встал под деревом и по одной ловил брошенные ребенком шершавые урючины.
Всего несколько секунд отпустил всевышний Салеху и он не стал терять их, а глядя в глаза женщины, быстро спросил:- Баджи, скажи мне, ты случайно не знала доктора Арама- эфенди? У него в 1915 году двое детей было- сын и дочь.
Глаза испуганной, раненной лани были ему ответом. Слезы вмиг обволокли их синеву, мешая ей смотреть на того, кто замутил покой в душе. А Салех продолжал, торопя время:- Не бойся меня, баджи, только скажи мне- ты знала его?
-Кто ты?- тихим голосом спросила она его. Салех ждал от нее ответа и совершенно не был готов к вопросам.- Что тебе надо, путник? С добром или злом ты вошел в мой дом? И почему про доктора спрашиваешь? Ты не мог знать его. Молод еще.
-С добром пришел, баджи, с добром, поверь мне.- тихо прошептал он, чтобы Кадин не услышал его. –Мне поговорить с тобой надо. Не бойся меня, я плохого никогда тебе не сделаю.Только ты скажи, прошу тебя, ты знала семью доктора Арама, его жену, дочь, сына? –взмолился Салех.
Несколько мгновений она думала, а потом так же тихо сказала:-Утром рано муж приедет. Ты, часа через два, как стемнеет подойди к чашме возде мечети, нет, лучше к роднику. А сейчас уходи и забери с собой этого болтуна. Он сквернословит много, как женщина свой язык распускает. Много лишнего говорит.
-Не бойся, баджи, я отобью ему охоту.-заверил ее Салех. Про тебя он больше слова плохого не скажет. Обещаю тебе. Только умру я за эти два часа, никак нельзя пораньше?
Она снова бросила на него пристальный взгляд из- под темных ресниц.
-Хорошо, - на удивление быстро согласилась женщина.-приходи, как сможешь. А сейчас, ступай с богом.
Спешно попрощавшись, скорее для вида, Салех, подхватив Кадина, который от спешки уронил урюк на пыльную дорогу и выволок его на дорогу. Едва за ними захлопнулись ворота, как Кадин по привычке открыл рот для обычных едких злословий, но сильные длинные тонкие пальцы Салеха схватили его за горло.
-Ты видел, как отрывают головы курам, брат мой?- прошептал ему в ухо Салех. Кадин лишь замотал головой, ничего не понимая. –Тебе еще нужна твоя голова? Да? Я тоже так думаю. Только вот для этого язык свой надо держать за зубами. Неужели ты так ничего и не понял? Э-эх, голова дурная! Думаешь, куда ездит с караваном ее муж? В Стамбул, там и продает ковры. Слышал, что сын ее сказал- на восток отец уехал, а Стамбул где находится? То- то же. Знаешь, ее коврам цены нет! Ты же сам видел! Не глупый, поймешь. Но смотри, узнает ее муж, что мы зашли к ним и что она ковры показывала- убъет тебя. Я уеду, а тебе здесь жить. Хорошо подумай, прежде чем рот открывать в следующий раз!
Кадин онемел. Он не знал, что говорить, о чем думать. Кто голову оторвет, кто продает, зачем? Он откровенно ничего не понимал, но не стал больше спрашивать у Салеха, чтобы не показывать ему своей глупости.
-Да, брат мой, надо же, ты один раз посмотрел и все понял. А я сколько мучаюсь, пытаясь понять, что же за этим забором прячется, но так и не пойму. Лучше я молчать буду, зачем мне свою голову терять? Правду говорю? Аллах один раз жизнь дает, вторую заработать надо, чтобы в рай попасть. Мне не хочется спешить. Состариться хочу спокойно. Боюсь, что всевышний покарает меня, если слово лишнее скажу. Знаешь, брат, ты мне второй раз жизнь спасаешь. Я в долгу у тебя….
Но Салех уже не слушал его, он спешно шел по протоптанной дороге. Дома стояли разбросанно, отгородившись друг от друга высокими забороми. Внешне казалось, что за ними нет никакой жизни, так тихо было вокруг, только издалека доносился редкий лай потревоженных собак. Стайка босоногих мальчишек гоняла по дороге коробку, поднимая светлую пыль. Степенно, тяжко переваливаясь, возвращались с работы отцы семейств, мечтая дать покой ногам и пищу желудкам. редко какая женщина отважится в это время выйти на улицу. Все домашние дела к вечеру выполнялись и жены ждали мужей, прислужливо обхаживая их за столом.

Солнце спускалось ниже и ниже к гороизонту. Потускнели лучи. Спадала жара. В кустах запели неутомимые цикады, легко порхали с цветка на цветок красивые бабочки, пытаясь найти укромный и удобный листок для ночлега. Еще час-два и солнце уйдет на покой, а в свои владения вплывет красавица луна, разбрасывая мутные тени, длинные и корявые во все стороны.

Салех шел к роднику. Он сказал Кадину, что завтра утром уедет, а сейчас немного пройдется. Когда еще вернется в эти края? Тот, преисполненный благодарностью к своему гостю, пытался было пойти с ним. С трудом Салех объяснил простодушному хозяину дома, что желает побродить один. Дорогу к роднику он знал. Только вчера видел, как девушки с кувшинами шли за водой. Сейчас на тропинке никого не было.

– Придет? Не побоится? А вдруг не сможет? Вдруг муж приедет? Хотя нет, она сказала, что он утром должен приехать. – успокоил он сам себя. Неизвестность не давала покоя. Ускорил от нетерпения шаги. Вот и родник. Он выдохнул накопившийся в груди воздух – никого нет. Неужели обманула?

Он даже не мог подумать, что та, которую он так ждал, сейчас была дома.Она вся была во власти неожиданного прихода чужого человека, который разворошил память прошлого, напоминая о давно ушедших днях. Скоро, едва выглянут первые лучи солнца, приедет Мехмед-ага, ее муж. Опять привезет подарки, каких нет у других женщин. Привезет ткани, наряды, ленты и кружева, сладости и конфеты в красивых коробках. Он всегда привозил ей все самое лучшее, хотя знал, что ей это не нужно. Так до конца он и не понял ее, но уже и не пытался. Привык к ее молчанию и стремлению к одиночеству. Только ребенок скрашивал своим присутствием их скучную, монотонную жизнь. Каждый из них любил сына по-своему и жил по-своему.

Когда не было поездок и Мехмед оставался дома, разморенный тишиной и покоем, изобилием фруктов и сладостей, он от вынужденного безделья обычно наблюдал за женой, возлежа на мягких овальных подушках, сложенных поверх многочисленных одеял или сидя же во дворе на скамейке под раскидистым деревом. Она была всегда в движении, не болтала часами с соседками, обмениваясь очередной сплетней, тревогой или радостью. То там, то здесь мелькали ее быстрые руки. Стирала в тазу, вешала белье, подметала, скребла казаны, очищая налеты песком, готовила обеды и ужины, возилась с сыном, но все делала молча, тихо, затаясь в себе. Он кажется никогда не слышал ее смеха, не видел искринок радости в уголках глаз.

Первые годы он задаривал ее подарками, надеясь, что оттает холодное сердце, потеплеет она к нему, привыкнет, станет ласковой, внимательной, улыбчивой. Но проходило время, а она словно и не видела его усилий. Вековая грусть таилась в ее глубоких синих глазах. Ему хотелось выть, как волку от отчаяния. Он всю жизнь любил ее, мечтал о ней, но заполучив, словно и не имел. Злился, бесился, бесновался, затем остывал, не в силах ненавидеть. И вновь любил, боготворил, но натыкаясь постоянно на ее глухое внутреннее сопротивление, выходил из себя, не в силах успокоиться. Сколько раз его рука поднималась, чтобы опустить кулак на ее голову или спину. Но он видел наполненные величием и гордостью глаза, которые хотелось только целовать, нежно дотрагиваться до них кончиками пальцев, и мозолистой кожей чувствовать под тонкой, почти прозрачной пленкой бегающий шарик зрачка, ощущать волоски загнутых ресниц. Ее глаза, даже закрытые, выражали свою отрешенность, а главное – постоянный протест. Казалось, даже зрачки, прикрытые веками убегали от его рук в надежде, что открываясь, они увидят кого угодно, но не его.

За что такая нелюбовь? Он боялся про себя сказать ненависть. Ведь она видит, что он живет ею, мечтой о спокойной, размеренной, полной изобилия жизни. Он не напоминал ей ее прошлого, надеясь в душе, что она его совсем не помнит – ведь слишком мала была, чтобы все понять. Правда, как-то раз он попытался было по-своему рассказать ей о нем, но наткнулся на такой вопрошающий, расширенный от страха и ужаса взгляд, что отчаянно пожалел об этом и больше не повторял своих намерений. Так и жили они 10 лет бок о бок, но не зная друг друга и продолжая оставаться чужими. Он стал привыкать к тому, что в доме в основном говорил он. Она молчала или отвечала односложно, а то и ограничиваясь вместо ответа кивком головы, продолжая заниматься своими домашними делами.

Была ли она хорошей хозяйкой? В доме всегда было чисто, убрано, вовремя приготовлен ужин, но не было радости, уюта, не хватало веселья и улыбок, которые должна была вносить она своим присутствием.

– Какие они разные, – нередко думал Мехмед, вспоминая свою первую жену – Фариде. Их нельзя даже было сравнивать. Та была красивая турчанка, с прекрасными длинными волосами. Правильные черты лица, стрельчатые брови над сверкающими черными озорными глазами. Она безумно любила жизнь, любила яркие красивые вещи, украшения, выбирала себе самые лучшие отрезы, туфли, чулки. Он смотрел на это сквозь пальцы, считая, что его жена должна быть одета лучше других. Единственное, что его тревожило, то что они прожили 5 лет и не имели детей. Он часто подумывал отвезти ее обратно в родительский дом, предварительно развестись ( а это не составляло большого труда – достаточно было сказать три раза в присутствии двух свидетелей: ты свободна). И тогда, собрав свои личные вещи, она покинет навсегда дом мужа. Но ее фанатичная преданность, нежность и безграничная любовь в глазах, когда он смотрел на нее сердито, смягчали его сердце. Он все-таки надеялся, что аллах не обойдет его своим вниманием и даст возможность иметь детей. И тогда он отбрасывал мысль о разводе.

Фариде, подчас забывая о строгих мусульманских нравах и обычаях, могла, не стесняясь броситься ему навстречу при людях. Где-то в душе ему нравилось такое проявление чувств, хотя внешне он это не показывал, наоборот, делая озабоченное лицо, он недовольным тоном порой ей выговаривал. Она послушно кивала головой, но в следующий раз все повторялось.

Мехмеду было стыдно, что она не может сдержать свою сильную откровенную любовь, но больше всего он стеснялся, что у него не было детей, сыновей, продолжателей рода. Не мог смотреть в глаза мужчинам, возле которых бегали и резвились мальчики. Страстно желал сына, но чрево его жены было сухо и пусто. И не находя себе места от отчаяния, Мехмед стал опускать увесистый кулак на ее голову. Она все понимала. Любящим сердцем чувствовала, что творится с ним и не сердилась, не обижалась, обвиняя во всем только себя. Когда оставалась дома одна, в особенно отчаянные минуты проклинала свою обделенность, но не жизнь, свою бездетность, но не судьбу.

Для нее все равно жизнь была прекрасна с ее грустью и радостью. Не в пример своим забитым соседкам, вечно закутанным в темные, грубые одеяния, стыдливо прячущим глаза под чаршарфом, опускающим голову при малейшем взгляде постороннего мужчины или даже собственного мужа, Фариде, напротив, шла, поднимая блестящие, чистые глаза, лишь для вида прикрывая тончайшим прозрачным пече часть лица. Ей хотелось сбросить нежную вуаль и показать всем свое лицо, руки, шею – смотрите какая жена у Мехмеда! У кого из вас, правоверные, есть такая жена? И какая жена так любит своего мужа? Она не стыдилась и не краснела под раздевающими взглядами. Они не оскорбляли ее и не задевали. Она их видела, но пренебрегала. Выделяясь среди женщин села кипучей энергией, открытостью, отзывчивостью и веселым характером, она всегда была предметом вожделения и обожания мужчин. Но имея детей, каждый из них чувствовал свое превосходство над Мехмедом. Специально перед ним снисходительно давали подзатыльники своим отпрыскам, с напускным безразличием отпускали им вслед какое-нибудь словцо, явно стремясь насыпать побольше соли на кровоточащую рану соседа. Но каждый из них всегда, в любую минуту согласился бы отдать своего сопливого ребенка в обмен на одну ночь, проведенную с Фариде. Облизывая пересохшие губы, они похотливо провожали глазами ее высокую фигуру, проходящую мимо. Зная вспыльчивый и отчаянный нрав Мехмеда, при нем ни при каких обстоятельствах не говорили о его жене.

Совсем другими были женщины, соседки. Каждый день, особенно когда шли за водой, языки их мололи, как мельничные жернова. Вот от них-то Фариде не было пощады. Теша свои, наполненные ядом от ревности сердца, они открыто смеялись над ее несчастьем. Готовые изодрать ее наряды, исцарапать бестыдные глаза, вырвать длинные шелковистые волосы, они не стеснялись и исходили злобой и ненавистью в ее сторону.

Неужели она не видела или не понимала?

Но как можно было не увидеть искривленный в яростном сарказме рот очередной сплетницы, чей муж давно смотрел на Фариде, не скрывая своего отчаянного желания? Как можно было не чувствовать полный желчи взгляд озлобленной матери, чей сын не хотел жениться на молодой дурнушке, которую ему присмотрела родня, когда перед глазами была сама богиня молодости и красоты, распускающийся бутон весенней розы? Как можно было не понять ненависть и желчь, скользящие во всем облике молодухи, чей муж с радостью предпочел бы долгие часы, проведенные с женой хотя бы одному беглому взгляду на нее, на Фариде?

Ее ненавидели, но постепенно, видя неприступность и скромность, стали в душе уважать. А ведь ей нужен был только собственный муж – Мехмед – единственный мужчина, в котором, к сожалению, с каждым днем, капля за каплей собиралась злоба. За все! За то, что такая красивая, за то, что не было детей, за то, что не такая, как остальные. Словно злой Ариман витал над ней, задевая черным крылом. Повторялась трагедия детства, когда еще в родительском доме ее любили и ненавидели одновременно.

Мехмед стал чаще бить ее, не удосуживая объяснением. А она, считая, что так положено, молча сносила побои. Вскоре это стало обычным явлением. Зато необычным стало другое – Мехмед стал пропадать то на неделю, то на две. Зачастую и без каравана исчезал, не объясняя ей свое отсутствие. О чем она только не думала, проплакав в одиночестве по ночам свои прекрасные глаза, но не посмела даже сделать вид, что переживает, показать ему, что нервничает.

Но все чувствует любящее сердце женщины. Оно подсказывало ей, что не обойдется здесь без еще одной женщины. И как же близка была она в своих мыслях к истине.

Не знала она одной давней истории, у которой случайно появилось продолжение…

Когда Мехмеду было лет пятнадцать, он как и все мальчишки в теплое летнее время помогал отцу пасти на пастбище баранов, поднимал своими руками глиняные дувалы, рубил дрова, а по вечерам сидел возле дороги с такими же как он, пропуская глазами одиноких всадников, арбы и телеги, крича и улюлюкая вслед. Ничем не отличался он от своих сверстников, разве что более крутым нравом и властью вожака, не терпящего над собой превосходства. Даром что ли был старшим сыном у отца и его первым помощником во всех серьезных домашних делах.

Чувственный, он с детства верил в интуицию, которая почти никогда его не подводила.

Нередко, в свободные от обычной работы часы, сидели босоногие мальчишки на обочине дороги и грызли сорванные с диких яблонь неспелые, покрытые придорожной пылью кисловатые плоды. Огрызком пытались попасть в дупло растущего на другой стороне дороги дерева, проверяя меткость и зрение. Раскидистое, с могучей зеленой кроной, оно стояло прямо на изгибе дороги, через которую едва была видна даль.

Чаще других попадал в цель Мехмед. Как -то (этот день у него остался в памяти), в очередной раз, намереваясь бросить огрызок, он услышал шум, а следом из-за поворота показался фаэтон, запряженный лошадьми. Лошадей он любил больше всего. Чувствовал каждым своим нервом, жилкой их неторопливый, размеренный бег, породистость. Он завидовал их выносливости и совершенству, благоговел перед их статью и красотой. Обычно, любуясь прекрасным скакуном, перебирающим тонкими ногами, видя развевающуюся в лучах солнца под легким встречным ветерком гриву, он переносился в иной мир. Мечтал иметь собственный табун, разводить стройных породитсых лошадей, и глядя им в морды видеть умные, доверчивые глаза, окаймленные прямыми, густыми ресницами. Серые в яблочко арабские скакуны казались ему верхом счастья. Только лошади были ему так сильно интересны. О них он мог говорить нескончаемо долго, купать их в воде, видя как они фыркают от удовольствия, кормить сочной зеленой травой, а потом скакать. Другой красоты для него в мире не существовало. Вот и в этот раз, увлеченный мерным шагом красивых лошадей, он жадно оглядывал их, но вдруг замер, уже не слыша их ржанья, перестука колес фаэтона, цоконья копыт, словно лошади парили в воздухе, не касаясь неровной сельской дороги.
Держа в руках поводья, фаэтоном управлял мужчина, а рядом с ним на скамеечке сидела девочка лет 7-8. Это было небесное создание с дивными волосами цвета меди, которые искрились и переливались в солнечных лучах, губы ее были цвета спелой и сладкой малины, а чистые глаза вобрали в себя всю синь вечернего летнего неба. Все гурии рая не стоили одного ее мизинчика. Она сидела, сложив руки на коленках, в бело-розовом с кружевами и лентами платье. Ножки были обуты в маленькие башмачки.

Мехмед заметил все – и то, что мужчина сказал ей что-то, а она в oтвет улыбнулась, и то, что на доли секунды она охватила его, Мехмеда своим вниманием, а губы затаили легкую улыбку, словно предназначенную именно ему. Она улыбалась, отражая на лице, как в зеркале чистую, нетронутую душу.
Мехмед, этот отчаянный, дерзкий и негласный предводитель таких же, как он подростков, был повержен, ослепленный красотой и любовью. Как немощный старик, он с глубоким вздохом тяжело опустился на землю. А фаэтон уже уносился все дальше и дальше по дороге. Затихал стук лошадинных копыт, а с ним уплывал расплывчатый образ той, которая сама того не подозревая, может быть впервые в жизни дала ему почувствовать и понять, что он – человек, который может переживать, мучиться, мечтать, думать, что он способен воспринимать и ценить иную красоту, что он способен любить.

В нем заговорило его мужское начало, естество природы. Он не стал сразу добрее или лучше, в нем не начали прорастать тонкие, чахлые ростки милосердия и сострадания, так свойственные любящим. Просто он понял, что в жизни есть что-то еще, дарованное человеку всевышним, то, чего он раньше не знал и не подозревал. Именно это чувство давало ему возможность легче дышать от внутренней радости и от слияния с природой. Казалось, он стоял на краю бездны и каждым нервом видел и осязал ту безмерность пространства, которая открывалась перед ним. В нем поднималось внутреннее «я», увеличиваясь, разрастаясь, комом перекатываясь по всему телу и задевало, освещая первозданным светом самые отдаленные уголки.

Происходило ли постижение жизни? Нет, конечно, нет! До этого ему было неправдоподобно далеко, но это было тропкой, маленькой, едва заметной к пониманию волшебного состояния, в котором он находился; прикосновение к дотоле неизвестному, неизведонному, но такому прекрасному.

Как сладки грезы и мечты! Но как сурова и беспристрастна действительность, обнажая свое чрево и вытаскивая на свет божий пороки и язвы общества. Только возысившись и вкусив радость познания и причастности к святости бытия, можно увидеть черноту, грязь души тех, кому не суждено было оторваться хоть на миг от земли и потянуться к всевышнему, почувствовав его присутствие и тепло. Теперь и ему надо поверить в себя, в провидение, которое случайно коснулось его своим крылом. Не упасть, ударившись о жестокую действительность, а попытаться проникнуться ответственностью за жизнь каждого подобного существа, которое могло быть рядом.

Непонятная, тягучая как смола боль появилась под левым соском. Никому ничего он не сказал. Повернулся и ушел в глубь чащи, стремясь в этот момент к уединению, к созерцанию малейших взаимодействий в природе. Лежал спиной на траве и смотрел сквозь сине-зеленую листву далеко ввысь. Невесомые облака кружевным полотном проплывали над ним, принося спокойствие и умиротворение. Ухо улавливало едва слышные колебания трав, покачивание ветвей деревьев от проносимого ветерка. Иногда на руку или грудь заползал любопытный трудолюбивый муравей, и, побродив немного, перебирая едва заметными лапками, так же быстро убегал, убедившись, что ничего съестного и нужного ему нет.

Мехмед слушал природу, окунаясь и купаясь в ее свежести и непорочности. Отныне в каждом мгновении жизни ему виделось лицо девочки, чье видение так неожиданно перевернуло его жизнь. Он запомнил, запечатлел в памяти каждое ее движение, когда она прозжала мимо. Безумно захотелось провести рукой по ее волосам и ощутить нежность золотого шелка. Она дочь солнца. Солнцеликая, светлоокая. Это ему было ясно как божий день. Его душа вырывала из своих глубин необразованности самые ласковые слова, самые добрые чувства. Ему, бесстрашному и сильному хотелось безудержно смеяться и плакать одновременно. Радость скорополительно смешивалась с грустью и отчаянием полного одиночества.

Он не знал кто она и откуда, чья дочь и где живет. Сейчас ему достаточно было знать, что она есть, что она живет и дышит, что она существует на этом свете. Пока ему этого было достаточно...

Незаметно пролетали дни, годы. Будни незаметно забирали отпущенное человеку время, торопили, не давая возможности порой разобраться или осмыслить. Быстрее, скорее! Темп нарастал, все больше засасывая в вихрь каждодневных хлопот, которые на удивление никогда не кончались. Каждому судьба давала шанс. Знать бы только когда промелькнет именно твой. У кого спросить, кто подскажет? Он уже давно был сам себе и отцом, и матерью, и судьей, и другом. Жизнь брала свое. Природа слепила с него практичного человека. Он не стал пастухом, как многие другие. Привыкший доверять только себе, прислушиваться к собственному голосу разума, а больше к интуиции, он вскоре завел свое хозяйство, построил дом. Сначала ушел в помощники к караванщикам, но вскоре и сам смог возглавить небезопасные передвижения по глубинкам Восточной Анатолии. Он видел и чувствовал – где и как сделать лучше, выгоднее, быстрее. Ошибался и проигрывал редко. Безошибочное чутье помогало. Не подчиняясь другим законам, кроме инстинкта, он, как волчонок вынюхивал дичь, добычу, нужную ему.

В одну из своих поездок у его лошади отскочила подкова. Он завернул в ближайшее село, оставив караван на дороге. Раньше он никогда в этих местах не бывал. Быстро отыскал кузницу, заплатил вперед, чему немало удивился кузнец – обычно ему платили по окончанию работы, да и то после длинных и долгих торгов.

В нетерпеливом ожидании Мехмед посматривал по сторонам. Неприглядность и бедность обычной деревни были привычные – захудалые строения, косые прогнвшие заборы, дувалы, ветхие постройки для скотины – все неприкрашенное и угрюмое угнетало взгляд. Жужжали, пролетая над головой мухи, выискивая крохи еды.

Мимо проходила девушка. В руках держала кувшин с тонким горлышком. Видно за водой ходила. Обернулась испуганно на громкий, торопливый стук молотка в кузнице и ее головной платок, шурша упал к ногам. Глаза, до этого прикрытые, словно выбрались из подземелья на волю, на свет, ожили и удивленно замерли, увидев незнакомца. Длинные волосы, искрясь на солнце вороным крылом, окутывали ее лицо потоком черного шелка. Удерживая одной рукой кувшин, второй она стала убирать волосы с глаз, но они непослушные, прилипали к рукам, путались, а платок так и лежал на земле.

О, аллах, сколько же она стоит перед этим мужчиной опростоволосанная? –испугалась девушка.- Стыд какой! Увидев, что он направляется к ней, хотела убежать, но не убежала, а только опустила голову и ждала, чуть отвернувшись, пока подойдет этот незнакомец с властным лицом.

Мехмед подошел не спеша, оглядывая ее, словно лошадь своим привычным, цепким и оценивающим взглядом. В уголках его темных глаз появились веселые, насмешливые искринки. Замешкавшись, она пыталась было поднять платок, но мешал кувшин с водой в руках.
– Ты кто? – спросил он, краем сапога наступив на платок.

Девушка молча закусила губы. Сейчас увидят, что она стоит с непокрытой головой и открытым лицом и разговаривает с чужим мужчиной, так завтра же, а то и сегодня вечером грязные пересуды пойдут из одного дома в другой. Она давно у всех на виду, а скорее на языке. Каждый только и выискивает что-то, чтобы через пять минут, добавляя щедро от себя, облить ее грязью. И всему виной была ее красота. Не давала она никому покоя. Все мужчины, способные любить от 16 и до 60, неженатые, а порой и женатые тянули к ней свои руки, стремясь заполучить. Но несмотря на пересуды, на озлобление соседей, которые из-за нее не могли выдать своих дочерей, она не выходила замуж. Не наступил еще ее час. До совершенолетия оставались считанные дни. Конечно, отец мог договориться с судьей и тот за щедрый бакшиш дал бы разрешение на ее брак хоть в 13 лет, но отец не торопился. Никто из потенциальных женихов и ей не был по сердцу, хотя разве кто ее спрашивал? А она так не хотела оставаться в пыльном и забытом аллахом селе, шуршашем слухами, которые, как шары колючего и сухого саксаула, перекатывались от одного дома к другому, по дороге обрастая новыми сплетнями.

Она мечтала о молодом и красивом сыне богатого шейха, который примчится за ней на белом скакуне и заберет в свой сказочный дворец. У нее будут служанки, которые будут одевать ее, причесывать шелковистые густые волосы, подносить в низком поклоне с улыбкой холодный шербет в летний зной, английское печенье и конфеты в золотистых обертках, от которых она будет лениво отмахиваться, быстро пресытившись заморскими сладостями.

Она мечтала, рисуя свое будущее в розовом облаке желаний, смотрясь в зеркало и любуясь своим отражением. В то время, как отец ее с трудом сдерживал напоры сватов, ублажая и льстя им всем, чтобы не обидеть своим очередным отказом. Некоторые соглашались еще подождать, а многие, обидевшись, изрыгали яд сквернословий в ее адрес, но она уже привыкла к этому.

– Как тебя зовут? Где ты живешь? – настойчиво спрашивал низким голосом этот странный мужчина, отвлекая ее от собственных мыслей. Она промолчала, обдав незнакомца ярким пламенем горящих глаз, но сжатые губы не издали ни звука.

– Послушай, красавица, – он нагнулся, поднял и неловко набросил ей на голову платок, – ты поедешь сегодня со мной и отныне, только со мной ты будешь разговаривать с непокрытой головой. Ты поняла? Только со мной! Остальным незачем видеть тебя и любоваться. – он ухмыльнулся. Для себя Мехмед уже решил, что заберет ее с собой. Ведь она ему понравилась.

Фариде онемела, но ее сердце, взволнованное неожиданной радостью, закричало:

– Вот он, мой принц. Я знала, что он приедет, я так ждала его! Он умчит меня к себе во дворец, подальше от этого вонючего села, в котором я жила, как безмолвная скотина, подчиняясь каждому, словно слуга. Отныне я буду хозяйкой в его доме. Я буду женой этого сильного мужчина!

Она готова была подхватить полы платья и броситься очертя голову домой, но девичий стыд и гордость удерживали ее.

– Нет, нет! Почему я должна показать, что безумно рада его словам? Вовсе нет, может я еще подумаю. – говарила она сама себе. – Да и что скажет отец? Ему все решать.

Словно прочитав ее мысли, тоном, не терпящим возражения, незнакомец сказал: -Хорошо, ты мне только покажи где ты живешь и быстро иди домой. Я скоро приду за тобой. Будь готова.

Она оглянулась, взмахнув стрельчатыми ресницами на родительский дом и, поправив свободной рукой платок, другой удерживая кувшин, стыдливо опустила голову и, семеня мелкими шагами, стала удаляться.

Мехмед проследил за ней и, убедившись, что она зашла именно в тот дом, на который указала, зашел в кузницу, неторопливо осмотрел уже подкованного жеребца, погладил его по морде, похлопал по гриве, лаского прошептал ему что-то в ухо и коротко вскрикнув, легко вскочил в седло. Прошелся по кругу, чтобы убедиться, что подкова села удобно. Кузнец с трехдневной небритой черной щетиной вышел из кузницы полюбоваться породистым скакуном. При каждом шаге лошадь кивала головой.

– Умница моя, скоро двоих повезешь. Выдержишь? – Мехмед сдавил ей пятками бока и приподнявшись на стременах, не оглядываясь, ускакал по дороге, на которой его ждал караван.

Он не знал, что из щели в заборе на него смотрели два встревоженных женских глаза. Все окна домов выходили во внутренний двор, как и во всех мусульманских домах и Фариде пришлось найти в заборе щель, расковырять ее палкой, расширить отверстие, чтобы посмотреть на дорогу.

– Он ускакал! Он ускакал! – как заведенная повторяла она. – Обманул! Значит они все такие! А я дура, поверила ему. Думала, увезет из этого проклятого дома. Он обманул меня. Опять я должна слушать ворчание отца и видеть, как он хочет скорее и выгоднее от меня избавиться. Одни покупают меня, другие продают. Одни хотят подороже продать, другие подешевле купить. Никому я не нужна!

Слезы заволокли глаза. Она досадливо смахнула их тыльной стороной ладони: «Ненавижу мужчин! Мешки с конским навозом! На вид красивые, а внутри дерьмо. Я вас всех презираю, ненавижу! О, аллах, за что же ты так меня наказываешь? Что я плохого кому сделала?»

Осела пыль под копытами ускакавшего седока, растворился вдали столь желанный силуэт. Фариде постояла еще немного, вглядываясь напрасно в опустевшую сторону. Затем медленно, нехотя вошла в дом.

– Где ты так долго пропадала? – от визгливого крика отца она вся передернулась.

– За водой ходила, отец. Чешма возле дома не работает. Пришлось к роднику идти. – тихо ответила она, а перед глазами так и светилось лицо незнакомца. Подумала опять: «Обманул меня. Как посмел?»

– Часами за водой ходишь. Будоражишь души правоверных. Чтобы больше не видел, что ты из дома выходишь. Слышишь меня? – продолжал визжать старик. – Умыкнут тебя и калыма лишусь. Как мне на старости жить? – тихо пробурчал он себе под нос последние слова.

– Кто же за водой пойдет, отец? – спросила удивленная дочь.

– Пусть мать твоя ходит.

– Она больная лежит, отец. Почти не встает, вы же знаете. – попыталась возразить Фариде, стараясь отвоевать себе это право на свободу. Ведь прогулки за водой были ее единственным развлечением. Целый день возилась по дому, видя одни и те же стены и двор, да слушая вечно недовольный голос отца.

– Ничего, встанет. Не хочу твой грех на себя брать, а ты доведешь людей до греха. – и в сторону добавил: «В кого это она уродилась такая? Верно, шайтан попутал меня в тот день. Ни одного сына жена мне не родила. Четыре дочери только. За какие грехи меня аллах наказал? Чем я прогневал его? Хорошо хоть старшие дочери нормальными уродились – тихо себе вышли замуж, детей нарожали, живут мирно, а эта с детства никому не дает покоя, как бельмо на глазу, как болячка на лице.»

– За что вы так, отец? – Фариде услышала тихие причитания отца. Обидно ей стало. – Что я плохого кому сделала? Кому мешаю?

– Замолчи! – прикрикнул на нее отец. – Кто тебе слово дал? Не смей рот раскрывать, глаза поднимать, когда мужчина говорит! Столько мороки с тобой, что голова кругом идет. Что стоишь, словно высохшее дерево? Может работа у тебя кончилась, бездельница такая?

У Фариде слезы навернулись от обиды. Но что могла сказать? Возразить не имела права. Язык женщин должен быть короток. Но не успели горячие капли пролиться на пол, как раздался стук в дверь. Она вздрогнула от неожиданности, успев почувствовать, как холодный, студенный ветерок прошелся по спине.

– Открой дверь! – закричал ей отец. – Но нет, лучше сгинь! Закрой лицо и иди на женскую половину, чтобы не мозолила чужие глаза.

Шурша одеждой она быстро скрылась, а старик, убедившись, что дочь ушла, переваливаясь на слабых старческих ногах пошел сам открывать. Стук настойчиво повторился.

– Да иду, иду! Кого опять шайтан принес, будь он не ладен. – тихо шептал он себе под нос. – Неужто очередные сваты, которым надо снова улыбаться, подмигивать, льстить, высказывать свое непременное уважение, словно только в них и видит своих будущих родственников, зятя, который наконец – то заберет его злополучную дочь себе в жены?

Он обнадеживал каждого, не желая обидеть, сделать своим врагом, но одновременно боясь навлечь на себя гнев всевышнего от того лицемерия, с которым каждый раз встречал новых сватов, жаждущих опередить соперников и заполучить Фариде. Как бы ликовал каждый из них от радости, что именно он утер нос остальным, всем тем, кто остался ни с чем. Пусть выбирают себе девушек из оставшихся. Она, Фариде была самым желанным цветком, достойным украшением любого дома, а может и дворца. За нее не жалко было отдать последние, с трудом собранные золотые монеты. Ее лучистые глаза, тонкий стан и пышные бедра, дивные черные волосы – все обещало оплатить любые расходы тем блаженством, перед которым остальные земные радости казались блеклым подобием, не имея никакого сравнения.

Открывая дверь, старик ворчливо думал: «Если опять сваты, то пусть не думают, что я им очень рад. Устал уже. Один день вздохнуть спокойно не дают.»

Его глазам предстал мужчина. Почтенно поклонившись, хотя заметно не слишком низко, он приложил руку к сердцу и переступив порог дома, вошел.

– Мир дому твоему, почтенный, Ахмед-ага.

– И тебе благословение аллаха, сын мой. Хоть и не знаю ни тебя, ни твоего отца.

– Меня зовут Мехмед, сын Али. Аллах давно забрал к себе душу моего отца.

– Пусть душа его в рай попадет. Проходи, гостем будь.

– Спасибо на добром слове, уважаемый Ахмед-ага.

Они прошли в дом, расположились на подушках. Любопытство старика разгорелось, но он не стал первым спрашивать у гостя с чем тот пожаловал. Гость от бога.

– Что же ты не спросишь, уважаемый, зачем я переступил порог твоего гостеприимного дома?- спросил его незнакомец.

– Кхе, кхе, – закашлялся старик. – Негоже мне об этом у гостя спрашивать. Не пристало хозяину торопить вошедшего. Вижу тебя в первый раз. Откуда же мне знать, что привело тебя в мой дом? Долг правоверных – приютить, напоить, накормить путника. А ты, я вижу, не здешний. Я уже столько живу на этом свете, многих знаю, многое повидал. Жду пока сам скажешь. А не скажешь, и не надо. – Старик пытался показать свое безразличие к этому вопросу. Только возраст прошел, когда хитрость можно было спрятать. Сейчас все отражалось как в зеркале на старческих морщинах.

– По велению аллаха, по зову пророка Магомета, пришел я в твой дом, отец, забрать дочь твою.- негромко, но четко произнес гость.

– О аллах всемилостивейший, опять она, опять эта Фариде! Так и знал! – Терпение старика лопнуло. – Нет, нет, уважаемый, она еще ребенок. Давно бы замуж отдал, коли не ребенком была. Ей нужно еще с гору хлеба съесть, с море воды выпить, вот тогда, если аллах позволит, и присылай сватов, любезнейший, поговорим. – старик собирался встать, явно показывая гостю окончательное намерение закончить начатый разговор, но тот и не сдвинулся с места.

– Незачем мне отказывать, Ахмед-ага. Я перед задуманным не отступаю. Твоя дочь будет моей женой. У меня нет времени сватов посылать, договариваться. Меня караван ждет. Ехать надо. Я ее сегодня и заберу.

Старик осекся. Впервые такой напористый жених попался. Мозг начал лихорадочно работать.

– Ах, как бы не прогадать, как бы не ошибиться! А кто знает, может он сын богатого человека? Вон держится как. Да и судя по одежде, не бедный. – Он начал мягко говорить вкрадчивым голосом, стараясь прочитать что-нибудь на лице незнакомца: «Гость – уважаемый человек в любом доме. Мой дом, дорогой, твой дом. Но дочь моя слишком мала, чтобы мы о ней сейчас говорили. Вот подрастет, тогда и приходи, с позволения аллаха, я и выдам ее замуж. – выдохнул он из себя, довольный тем, что не отказал, но и не дал согласия. – Мы с тобой чай попьем, поговорим о том, о сем. Женщины сейчас стол накроют. Ты с дороги, устал, наверное. Вот и отдохнешь. А дочь что? Никуда не денется. Правду же говорю, сынок?

– Послушайте, Ахмед-ага, – настойчиво, но твердо продолжил Мехмед, – ударим по рукам. Мне некогда ждать, да свадьбы устраивать. Да и дочь твоя, я думаю согласна будет. Позови, посмотрим, что она скажет.

– Нет, – заупрямился старик, – мала она иметь свое мнение. Ребенок совсем. Что ее спрашивать? Неразумная еще. Ей бы только веселиться, в куклы играть, да сладости есть. Подожди, не торопи, дорогой, пусть подрастет. Потом и приедешь за ней. Куда же ей деться? Давай по рукам ударим?

Мехмед понял, что старика уговорами не возьмешь. Значит здесь другая тактика нужна.

– Калым хороший дам, Ахмед-ага. Не пожалею денег для дочери твоей.

Только на короткое мгновение алчно сверкнули глаза хозяина, но и этого было достаточно, чтобы Мехмед понял, что же ему надо делать. Он попал в точку. Уже давно привык к тому, что деньги открывали ему вход в любой дом. Он подошел к двери и не глядя на хозяина свистнул. Тотчас распахнулась калитка и в проеме показался всадник. Он держал за поводья еще одного коня, с обеих боков которого свисали объемные хурджины. Ни слова не сказал Мехмед, но мужчина спрыгнул с коня, снял по одному мешки и внес в дом, поклонившись и пожелав доброго здоровья хозяину.

Глаза Ахмед-аги заблестели. Казалось, они сейчас проткнут насквозь плотную ткань хурджинов. С трудом старик сдерживал свое любопытство. Еще никто заранее не приносил ему столько подарков.

– Позови дочь свою, – попросил его гость.

Старик нетерпеливо крикнул, не отрывая взгляда от мешков:

– Фариде! Фариде! Шайтан тебя забери, куда ты запропастилась? То еле выгонишь, а то не дозовешься. Сколько же гость может тебя ждать? Оглохла, что ли? Фариде!

Он не видел, что дверь с женской половины бесшумно отворилась и на пороге появилась его дочь. Она стояла без шелкового чаршафа и бесстыдными, влюбленными глазами смотрела на Мехмеда. Ее душа ликовала!

– Пришел за мной! Не обманул, меня!- кричало от радости ее сердце.- Прости меня, мой господин, что я осмелилась плохо подумать о тебе. Я все для тебя сделаю, все, что ты захочешь. В рай и в ад за тобой пойду, лишь бы ты доволен был. Видит аллах, сердце мое только тебе принадлежит. Душа моя, радость моя, не обманул ты свою Фариде и она тебя никогда не обманет. Лучше пусть сейчас орлы мое сердце склюют, чем я посмею тебе пожелать недоброе. – шептали ее пунцовые губы.

– Срамница, набрось платок! – в минутной тишине прозвенел голос старика – тонкий и визгливый.

– Не надо, Ахмед-ага, я ей разрешил не надевать чаршаф в моем присутствии. – самодовольно произнес Мехмед, откровенно любуясь ею.

– Что? Что ты сказал? Кто ей разрешил? Ты? – задохнулся в бессильном гневе отец. – Ах ты бесстыжая! – он вновь обрушил свой гнев на дочь: «Может тебя уже мыши проели?» – не стесняясь гостя брызжал слюной старик. – Говорил я, говорил, что беды не обернешься с ней. Что мне за наказание такое? Ребенок? О нет, она не ребенок, сам шайтан в ней сидит, вон глаза как блестят. Перед мужчиной стоит без платка! Стыда в ней нет. О аллах, прости меня, видно стар я стал, что не могу усмотреть за ней. Зачем жена мне такую дочь родила? – он так увлекся своими стенаниями, что не видел, как дочь и его гость стояли рядом и не сводили друг с друга своих влюбленных глаз, не слышали его ворчаний.

– Подожди еще, старый осел, -запричитал отец,- не то тебе твоя младшая дочь принесет. Жди! Опозорит на все село. О аллах, лучше бы вместо четырех дочерей ты мне одного сына дал! На старости опору и покой. Сноха бы мне ноги мыла, кормила, детей, внуков моих рожала бы мне на утешение.

– Я беру твою дочь, Ахмед-ага. – перебил его Мехмед. – Вот калым, а вот подарки.

Он развязал один хурджин. Сверху лежали платки, вышитые полотенца, пестрые ткани. – Это для матери Фариде, – сказал Мехмед, продолжая вытаскивать подарки. Внизу под ними лежал увесистый мешок, перетянутый шнурком.

Сразу понял догадливый Ахмед-ага, что было в мешке. Заметная тяжесть и контуры говорили сами за себя.

– Здесь 10000 лир. Думая, за вашу дочь этого достаточно? А? Как считаете, уважаемый Ахмед-ага? – Мехмед держал мешок в руках и похлопывал по нему.

– Кхе, кхе, – вновь закашлялся старик, – не отводя от него своих маленьких прищуренных глаз. – Мне уважаемый Юсуф-бей тоже много давал за нее, почти столько же. Но не захотел я ему отдать свою доченьку. Такую красавицу! Он хоть и мой друг, но я ему отказал. Зачем быть четвертой женой в доме, когда есть возможность быть первой? Я хороший отец. Я ждал, пока приедет за ней такой молодой, красивый мужчина, как ты, чтобы и ей и мне по душе пришелся, чтобы у матери сердце не болело за дочь.

Отец Фариде начал кривить душой. Он уже забыл, как только несколько минут назад вылил столько желчи на голову собственной дочери. Звон монет совсем одурманил голову старику. Он стал хвалить девушку, а руки продолжали ощупывать мешок, который протянул ему Мехмед. – Такой цветок отдаю тебе…э э э – забыл он имя будущего зятя, но выкрутился, – дорогой сынок, она же розовый бутон. Халва не слаще моей младшенькой. Вот когда у самих будут дети, тогда и поймете меня. Я все ей покупал. Ни в чем не отказывал. Для любимой дочери ничего отцу не жалко. Даром что ли такая красавица выросла?

Мехмед в пол-уха слушал его излияния. Не привыкший понапрасну тратить время на пустые любезности, он уже разворачивал второй хурджин. Фрукты, сладости, сахар, халва – все его содержимое быстрыми руками Мехмеда было извлечено на стол. Старик не мог скрыть своей радости.

– Доченька, свет очей моих, беги позови мать свою. Пусть и она порадуется, посмотрит на своего будущего зятя. Хороший муж будет у тебя. Я вижу, я не слепой. Поверь мне. Это аллах услышал мои мольбы. Тебе у него спокойно будет. Не зря я столько ждал, тебе добра хотел. Иди, скорее зови мать свою!

Фариде вновь скрылась на женской половине.

– Не могу ждать я, Ахмед-ага, тороплюсь очень. Караван на дороге стоит, меня ждет. Путь нам долгий предстоит. Итак задержаться пришлось. Фариде я сразу с собой заберу.

У старика отвалилась челесть.

– Э, нет, дорогой. А как же бракосочетание? Все должно быть по закону. Не блудницу какую отдаю тебе.

– У меня дома имам совершит все как полагается. За это не беспокойтесь. Слово даю. Калым у вас остается, а Фариде со мной поедет.

– Ну что ж, я вижу ты порядочный человек. – вдруг согласился старик. Ему надоело сопротивляться, да и устал он от сватов, сплетен, пересудов. – Уедет она и в доме сразу же тихо станет, – сам себя успокоил он. – Отдохну на старости.

Вслух же продолжил, кивая в такт словам маленькой седой головой:

– Дочь хорошая у меня, быстрая, расторопная. Это я ее так ругаю, чтобы не ленилась. А ты в случае чего – побей ее. Женщинам, знаешь, это иногда полезно. Аллах их такими создал. А, вот и мать Фариде! Подойди, старая, посмотри на своего зятя. Ни одной снохи не заимела, – опять он вернулся к любимой теме, – свекровью никому так и не стала, вот на старости лет одни и останемся. Хоть бы одного сына... Так нет. – все ворчал старик. Эта мысль не давала ему покоя.

Мехмед с удивлением посмотрел на мать Фариде. Сухая, морщинистая старуха с бесцветными глазами. Ее седые редкие волосы были заплетены в тонкие косички. Молчали, не открывая рта линялые, бескровные губы, а рядом с ней стояла ее дочь – ослепительно красивая, горящая внутренним огнем.

Как время властно над человеком! Женщина безмолвна взирала на Мехмеда. Какие мысли витали в ее голове? О чем думала? Может вспоминала свою молодлсть, сватовство, рождение дочерей или тоже скорбила всю жизнь о неродившемся сыне? Аллах то ведал. Безразличным и пустым взглядом осмотрела она подарки. Не дрогнуло лицо ни от радости при виде их, ни от печали, что уже и последняя младшая дочь покидает отцовский дом навсегда. Женщина продолжала хранить суровое молчание, полагаясь во всем на своего мужа. Он принимает решение. Не ей об этом думать.

Под бормотание отца, Мехмед вытащил из кармана сложенный платок и развернул его. На ладони заиграли матовым блеском золотые кольца, браслеты, тяжелые серьги с камнями цвета пролитой крови.

– Это тебе. – он переложил в руки Фариде украшения, которые она тут же одела. Теперь ее красивое лицо освещалось бликами драгоценных каменьев в ушах. Впору ее тонким пальчикам пришлись и кольца.

Ахмед-ага, держа согревающий его сердце мешочек, несдержанно хихикал, а его жена так и продолжала хранить молчание.

Фариде стояла посреди комнаты, разглядывая подарки и тихо позванивала надетыми на запястья браслетами. Неслышно лег на ее волосы тончайший платок, сотканный из серебряных нитей.

– Нишанлы. – впервые открыто и искренне улыбнулся Мехмед. Он опять добился своего. Как всегда. Верил в свою удачу и она его не подводила.

– Собирайся. Мы уезжаем. Я и так задержался больше положенного.

– Как, уже? – вдруг скривился в жалкой гримассе отец Фариде. – Как же ты оставляешь нас с матерью одних, доченька? Когда теперь увидимся? – он вдруг подумал, что может действительно лучше было бы отдать ее за Юсуф-бея. Ну и что, что старый? Четвертой женой была бы? А разве мало таких? Да и не это главное. Все-таки рядом была бы. Неужели сплоховал? Поторопился? Он уже хотел по привычке поскрипеть, поныть, вызывая жалость, но тяжесть мешка, который удерживали его старческие руки, вновь напомнила ему о содержимом. Но нет, мешок оставался ему. К тому же не надо ни лиры тратить на приданное дочери. Опять повеселел старик, успокоился, глядя на жену и дочь.

Мехмед в это время разговаривал с Фариде.

– Много не бери. Возьми только самое необходимое. Все остальное я тебе потом куплю.

Через некоторое время в наброшенном на голову платке, с узелком в руках, она вышла из женской половины и подошла к отцу, намереваясь получить его благословение. Тот, не выпуская из рук денег, поцеловал ее в лоб, что-то почмокал губами, видно прося у всевышнего счастья для дочери. Фариде подошла к матери. Сама склонилась к ее высохшей руке. Женщина только сильно сжала губы.

– Неужели в ней все иссохло, словно в пустыне Мессопотамии? Все испарилось, как в середине знойного лета. Ни дождинки, ни слезинки. – Мехмед подумал: «Как же тошно было Фариде среди двух странных стариков, которые по воле случая приходились ей родителями».

Ему захотелось побыстрее уехать из этого мертвого дома и увезти свою молодую жену.

– Закутайся получше. Ехать долго. Выдержишь? – спросил он, заранее зная ответ.

Благодарный взгляд был красноречивее всех слов. Ей хотелось убежать из этого холодного склепа, где она была никому не нужна. Она совсем не понимала тех девушек, которые плача уходили из родительского дома. Другой мир! Теперь ее отделяли только минуты от того мгновения, когда она шагнет в свое неведомое будущее. Она пойдет за ним, за своим мужем. Она будет идти за ним всю жизнь, веря в свое счастье, которое даровано ей всевышним, как и ее красота.

Он помог ей сесть на лошадь. В последний раз беглым взглядом она охватила отчий дом и ускакала прочь.

Караван, едва увидев их, сразу снялся с места. Верблюды, груженные тяжелыми мешками равномерно раскачивались из стороны в сторону и невозмутимо и легко шли по старой, так хорошо знакомой дороге.

– Гей, веселей шагай! Прочь с дороги нерадивый путник! Караван идет! Караван Мехмед-аги… – под звон бубенцов на шее верблюдов, кричал сильным голосом караванщик.

Привал сделали только к вечеру. Едва встав на ноги, Фариде чуть не упала. Земля поплыла под ногами после многочасовой тряски на коне, но она не пожаловалась. Села на траву, поджала под себя ноги и закрыв глаза, отдыхала от непривычного трудового дня. Ночь прошла быстро.

Едва забрезжило утро, как лошади и верблюды, груженные товаром и людьми тронулись в путь. Только поздно вечером второго дня, ее, вконец уставшую, он привез в свой дом.

– Заходи. Это наш дом. Сейчас мое место в караван-сарае. Приду утром. А ты пока сама разберись что к чему. – и он ушел.

У Фариде тряслись от поступи иноходца ноги, но усталость прошла на удивление быстро. Молодость брала свое. Теперь ей надо осваиваться в новом для нее доме. Она закрыла плотно дверь за Мехмедом и принялась на свой лад убираться, расставлять по местам заново вымытую и вытертую посуду, перекладывать вещи. А утром, едва тряхнули головами от сна первые петухи, как она уже жарила лук, чистила овощи, которые нашла на кухни. Мяса не было. Ну и что? Она и в отчем доме его не часто ела. Приготовила нехитрый обед и щедро посыпала свежей зеленью, благо во дворе ее росло достаточно. Аппетитный запах мягко заполнил все комнаты, приятно щекоча ноздри.

Она подметала пол, когда во дворе послышался шум.

– Это он! – заколотилось ее сердце. Она схватила было платок, но вспомнила его слова и быстро набросила тонкую, ажурную ткань, подаренную им себе на плечи. Густые шелковистые волосы красиво обрамляли пылающее и тревожное лицо. – Что он скажет? А вдруг не понравится то, что я сделала? Что мне делать? Подойти и отворить дверь или подождать пока постучит?

Она еще колебалась, когда раздались удары в дверь. Быстрее лани бросилась к порогу. Дрожали от волнения руки. Оставались доли секунды. Она подняла вверх красивые глаза: «О аллах, помоги мне! Пусть он будет рад тому, что взял меня. Пусть я буду опорой ему в старости, а он моим счастьем».

Мехмед вошел в дом. В глаза бросилась чистота и порядок, царившие вокруг. Вкусно пахло обедом. Фариде помогла ему снять сапоги, принесла таз с теплой водой, помыла ноги, нежно касаясь тонкими пальчиками его больших натруженных ступней.

– Обед готов, мой господин. – едва слышно произнесла она.

Только сейчас, впервые он услышал ее голос. Приятный, как и она сама. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к ней. Но нужно было подождать. Он хотел сделать все, как положено. Он любил порядок.

– Давай, неси скорее обед. Уже сутки как не ел. – поторопил он ее.

Не успел усесться поудобнее, как на столе не было свободного места. Зелень, приправы, яйца, густой вкусный обед.

– Что ж, ты, кажется неплохой женой будешь, а? Вроде не ошибся. – он открыто рассмеялся. – Подойди сюда. Чего ты боишься?

Она приблизилась к нему, не поднимая головы.

– Послушай меня, моя красавица, ты должна быть хорошей женой. Понимаешь меня? – Мехмед не мигая смотрел ей в глаза.

– Да, мой господин. – прошептали ее губы.

– Я часто уезжаю. Дом теперь будет на тебе. Раньше сестра моя убирала, готовила, твоя очередь теперь. Хозяйкой будешь. Запомни, на столе чтобы всегда был хлеб, а в печи огонь.

Она испуганно вскинула глаза, чтобы оправдаться, но он опередил ее:

– Сегодня я сам принес, но в следующий раз…

– Я все сделаю, как вы сказали, мой господин.

– Ты, я вижу все понимаешь. – Он провел рукой по ее непокрытой голове, погладил длинные волосы, закручивающиеся на концах. Обнял порывисто, сжал так, что она вскрикнула, вся пунцовая от стыда и растерянности. Потом сильным движением отвел от себя и, улыбаясь открытой улыбкой, со смешинками и ожиданием в глазах, сказал:

– Остальное будет потом. Сейчас, пока я буду есть, иди и расседлай коня. Посмотрю, справишься ли? – и принялся за еду, уже не уделяя ей внимания. Главное – мужчина должен быть сытым.

Фариде вышла на крыльцо. Мирно стояла привязанная лошадь. Но стоило девушке подойти поближе, как та заржала, поворачиваясь к ней задом и бросая вверх подкованные копыта. У отца в доме не было лошадей и Фариде не знала, как с ними обращаться. Еще раз попыталась подойти с другой стороны, но всякий раз лошадь показывала ей свой норовистый характер.

– О аллах, какими глазами я посмотрю в лицо моему господину? Что скажу ему? Что не смогла подойти к лошади? Да он засмеет меня! О аллах, дай мне силы выполнить первое поручение моего господина! – взмолилась она и подняла в небо свои прекрасные глаза, а когда опустила, увидела рослую, густую траву под ногами. Возле крыльца ее росло много. Сюда вездесущие куры не проникали.

Спасительная мысль молнией обожгла ее. Фариде быстро нарвала большую охапку травы и сунула в морду лошади, которая из-зи привязи не могла до нее дотянуться. Опустив голову лошадь мирно принялась за сочный корм. С обоих боков у нее висели объемные хурджины. От тяжести одного Фариде чуть было не упала, еле удерживая равновесие. Второй оказался намного легче. Она хотела уже занести их в дом, но увидела, что круп лошади был весь мокрый и грязный. Пучком травы вытерла спину, взлохматила, а потом пригладила рукой гриву. Лошадь подняла голову. На девушку смотрели большие навыкате и умные карие глаза. Фариде нежно провела рукой по голове, поглаживая мерно жующее животное.

– Ешь, ешь, моя хорошая. Я тебе нарву травы сколько ты захочешь. – шептала она, подыскивая самые добрые слова. – Это я благодаря тебе оказалась здесь. Ах, если бы не слетело серебрянное копыто с твоей ноги, я так и сидела бы дома и выслушивала причитания моего отца – зачем я родилась, да забрал бы шайтан мою душу… Ты такая стройная и красивая. Я буду любить тебя, ухаживать, кормить самой отборной травой. Ну ты ешь, милая моя, а я пойду. – Фариде попыталась поднять оба мешка одновременно, но это оказалось ей не под силу. Тяжелый протащила по земле до двери и затащила в дом.

Мехмед доел обед, облизывая пальцы. Подумал про себя: « А правду сказал ее отец, мало того, что красивая, так еще и готовит вкусно. Видать, не прогадал я. Завтра все село высыпет, чтобы посмотреть на нее. У скольких из них языки выпадут от зависти? А я всегда предпочитал брать товар качественный. Да и даром что-ли 10000 лир старику отдал. Но думаю, за нее не жалко. Только скупой платит дважды.»

Набитым ртом, не успев до конца прожевать, он проговорил:

– Развяжи мешок.

Девушка присела на корточки возле мешка, повозилась с узлом, развязала и стала доставать под довольный взгляд Мехмеда гранаты, яблоки, сушенный абрикос, огурцы, орехи, миндаль, рис, мясо, завернутое в платок, халву, каштаны.

– Не тот мешок начала открывать, моя красавица. – улыбнулся Мехмед, повеселевший после обильной трапезы. – Ну ничего, скоро научишься. Быстро сообразишь с какого первого начинать. Здесь особого ума и не надо.

А она в это время притащила второй мешок. Развязав узел, стала вытаскивать нарядные головные платки, пече, шелка, ленты, полотенца. Ниже лежали платья из дорогих тканей, зеркала, серебряные пояса, подвески. От изобилия и красоты кружилась голова. Разве могла она об этом даже подумать? Хотя и мечтала всегда. Руки ласкали, перебирая, каждую вещь. Ей все нравилось, все хотелось скорее примерить, надеть, полюбоваться на себя.

– Ну что скажешь? Нравится? А может Юсуф-бей тебе лучшие подарки дарил? Может я обидел тебя своим невниманием? Может не угодил?

Она обиженно надула губки.

– Вы бы видели его. Старый, лысый, еле ходит. У него три жены.

– Аллахом разрешено всем правоверным иметь четыре жены. Была бы младшей, четвертой. – серьезно возразил он, пряча улыбку в губах.

– Нет, нет, мой господин, не надо так говорить. Я просила отца, молилась аллаху, чтобы он мне дал такого мужа, как вы. – она в смущении потупила взор. – Но никогда не быть женой Юсуф-бея.

– Ну ладно хватит о нем. – перебил он ее жестко. – Тебе понравились подарки?

– О да, мой господин. Разве они могут не понравиться? – она кокетливо стрельнула глазками. – Все, что куплено вашими руками, мне нравится.

– Будешь хорошей женой, родишь мне сыновей, будут у тебя сундуки ломиться от этих тряпок. Понятно? Купаться будешь в благовониях и украшениях. Я хочу, чтобы все женщины тебе завидовали и говорили: «Смотрите, смотрите, вон идет жена Мехмеда! Какая она красивая. Как он ее одевает.»

Она смущенно потупилась, вся вспыхнув от его слов.

– А сейчас убери все. – приказал он. – И запомни, завтра будет свадьба. Много людей придет. Свадебный пир будет самым лучшим. Никто не должен превзойти меня, – самодовольно добавил. – Работы много будет, но абла придет и поможет тебе во всем. Матери моей нет в живых. Умерла она, не дождалась свадьбы сына, но сестра поможет готовить и одеть тебя.

– Она отдельно живет, мой господин? – с любопытством спросила Фариде.

– Да, она замужем.

– Дети есть у нее?

– Сын. – коротко ответил Мехмед.

– Только один ребенок? – удивилась Фариде.

– Почему же? Еще три дочери, но они не в счет. Вот и мне тоже только сыновья нужны. Ясно? Посмотри на своего отца! Никому не желаю такой старости. Мальчики должны быть в семье, продолжатели рода. Твоя обязанность – дом держать в чистоте и рожать сыновей.

– Да конечно. – прошептала Фариде, вся пунцовая от смущения.

– Завтра имам оформит наш брак. А теперь иди, готовься. Времени у тебя мало осталось.

На следующий день была свадьба с факельными шествиями, музыкой, стрельбой из ружей. Ломились длинные столы от изобилия еды. Аксакалы произносили похвалы молодым и желали счастливой жизни в окружении многочисленного потомства.

А утром, абла, как старшая в роду вывесила простыню с брачного ложа для публичного доказательства признаков непорочности молодой челин. Имам окончательно оформил их брак.

Началась новая жизнь для Фариде. В своем доме, без скрипучей свекрови, без аблы, которая жила отдельно, без многочисленной родни, только с мужем. Она была счастлива. Исполнилось все, о чем она мечтала, сбылись ее девичьи грезы. С утра и до вечера она чистила, мыла, варила, пекла, шила. В очаге вседа был огонь, а на столе под полотенцем свежий хлеб. Фариде все делала так, чтобы в очередной раз увидеть снисходительную улыбку на лице мужа. Он не отходил от нее, откровенно любуясь, лаская и даря безделушки или дорогие вещи. Он был щедрым. А она всему радовалась искренне и неподдельно, чем доставляла ему удовольствие. Но проходили недели, месяцы, годы, а они так и жили вдвоем в большом и пустом доме без детского смеха, без иного рода забот. Его начала тяготить бешенная любовь Фариде, раздражала ее напускная игривость, которой она пыталась развеять сумрачное настроение в доме.

Мехмед стал все чаще выезжать за пределы села то в столицу, то в близлежащие города. Уже два года, как Анкара была столицей Турции. Мустафа Кемаль Ататюрк в 1923 году перенес столицу из Истамбула в Анкару. После анатолийских просторов столица казалась суперсовременным городом. Прямые широкие проспекты, высотные здания, построенные из стекла и бетона, множество отелей, гостиниц, фирм и оффисов. На юге располагался правительственный квартал с посольствами и утопающим в зелени президентским дворцом-чанкае, построенным из розового камня.

Но Мехмед не любил этот город. Даже ешиль (зеленая) Бурса со своими древними гробницами, усыпальницами, мечетями с куполами, белоснежными минаретами, стройными и тянущимися в небо, с кипарисами и тополями, виноградниками и оливковыми деревьями, такая близкая и как-будто родная не тянула его. Душа тянулась еще дальше, на запад.

Его манил и притягивал к себе Истамбул, красивый, как сказка. Но привыкший к свободной деревенской жизни, занятый своей торговлей лошадьми, Мехмед довольствовался тем, что очень часто приезжал сюда. Он обходил лавки и магазины, выбирал нужный товар, грузил на лошадей и верблюдов и вновь отправлялся в Восточную Анатолию, немного не доходя до озера Ван, красота которого потрясла его, когда в первый раз увидел. Недаром гласила армянская поговорка: «На небе рай, на земле Ван».

Муш, Эрзерум, Эрзинджан, Малатья, Мараш – вот тот круг городов, куда с Запада страны он вез на продажу товар, не забывая лучшие ткани, посуду, платки привезти Фариде. Странствуя неделями, к концу он торопился вернуться домой. Но проходили день, два и в пустой, гулкой тишине родного дома он начинал маяться и собирать караван для нового похода.

В тот раз они вошли в село поздно вечером. Поручив все своему верному и испытанному помощнику – пятидесятилетнему Исмаилу, Мехмед, непривычно поторопился домой. Захотелось дать покой уставшим ногам, погрузив их в таз с теплой водой; попить обжигающий свежезаваренный чай с листиками мяты.

Давно спали людив теплых, мягких постелях, видя сладкие сны. Лошадь безошибочно выбирала дорогу, предчувствуя покой и свежий корм. Подъехали к воротам, но увидев, что они открытые, Мехмед забеспокоился. Недаром, не дожидаясь утра, он решил сразу заехать домой, минуя караван-сарай. Опять сработала интуиция. Он знал, что Фариде не могла забыть закрыть ворота, а тем более на ночь. Предчувствуя неладное, быстро расседлал лошадь, набросал овса вместо свежей травы и, схватив в руки привезенные хурджины, поднялся на крыльцо. Дверь в дом была приоткрыта. Но нет, Фариде не могла оставить ее открытой! Она, как преданная собака берегла и дом, и его честь. Он верил ей. Но неясная тревога все же закралась в душу и тормошила его.

Он вошел в дверь, на секунду остановился. Все было на своих местах, тихо, спокойно. Нашел свечку, зажег ее. Зловещие тени побежали по стенам.

– Напрасно волновался, – подумал он. – Заснула, забыла закрыть дверь. Ну и достанется ей сейчас за такую оплошность!

Сбросил на пол тяжелые хурджины.

– Фариде! – громко и властно позвал он. Ответа не было.

Он прошел дальше, и открывая дверь в спальню, снова позвал ее, недовольный и злой ее молчанием.

– Фари… – запнулся на полуслове и уже на выдохе машинально губы сами произнесли: – де.

То, что увидели глаза, отказывался принимать разум. Полуголая, она лежала поперек кровати. Разорванные клочья одежды едва прикрывали белизну застывшего неподвижно тела. Гримасса боли исказила ее прежде такие красивые черты. Поломанные ногти на тонких пальчиках, кровоподтеки, синяки. Он закрыл глаза. Вновь открыть и все увидеть было страшно. Под левой грудью у нее темнела тонкая полоска крови.

– Кто посмел? Кто так открыто посягнул на его честь? Кто плюнул смертельной слюной ему в лицо? Забраться в дом, когда не было хозяина! Воры!

У него появилось неудержимое желание своими руками разорвать того, кто посмел надругаться над ней, над его женой. Он в ярости сжимал и разжимал кулаки.

По тому, как в доме ничего не тронули, даже кольца продолжали сверкать при свете свечи на пальцах – было понятно, что тому, кто пришел ночью, как злобный и хитрый шакал, нужны были не деньги, не золото. Им была нужна она! Только она! Ее тело! Он знал, видел, что они все завидовали ему. Они всгда хотели ее, мечтали обладать ею. На их похотливых мордах это было легко читать. Она по сравнению с их уродливыми, волосатыми женами, казалась гурией из рая. Это только при нем они не смотрели в ее сторону, боясь его гнева, но он видел все, понимал без слов. Они мечтали о ней, хотели обладать ею любой ценой. Даже ценой ее жизни.

Бедная Фариде…Внешне открытая, она на самом деле была верной и чуткой женой. Ни один мужчина ее не интересовал, ни об одном не думала, не говорила. У нее был муж, ради которого она жила, стараясь уберечь его, сильного мужчину от всяких напастей и волнений. Зная тяжелый характер Мехмеда, она щадила его, как родного сына от малейших переживаний, не давая ему повода для ревности.

Кто же сейчас его успокоит, утешит? Кто кроме Фариде его всегда понимал? Он сел на край кровати, рядом с ее распластанными ногами. Понимал, что убийц найти будет сложно, а главное как сказать людям, что его жену обесчестили и убили на той самой кровати, где они предавались любви в течении нескольких лет в тишине ночей и красоте обстановки, созданной ее руками. Да и как он докажет их причастность? Ведь даже нож вытащили из мертвой груди и унесли, чтобы отнять последнюю надежду на поимку наглецов. Они и сейчас, наверное, смеются над ним. Как же он мог оставлять ее одну и уезжать, хоть это и была его работа, его хлеб. А теперь он получил сполна, все, что полагается за пустую самонадеянность, за высокомерность, за то, что себя ставил выше других. Как их искать? Трясти каждого в поисках правды? Теперь они будут со злорадным превосходством смотреть на него, заполучив чужую жену, пусть даже такой ценой, а он остается,чтобы отмывать позор. Все предусмотрели. Знали, что не посмеет он искать убийц, ведь только будет лишний раз осмеян в глазах соседей, а тихо, молча предаст земле ее тело, без выяснений, без судорожных дерганий в поисках. Да и они затаятся и не будут болтать лишнего. Кому же захочется сесть в тюрьму?

– Но как же они будут смотреть мне в глаза? Неужели хватит наглости разговаривать, а то и вовсе выражать соболезнование в связи с постигшим горем?

Мехмед понимал, что даже если он и не будет искать убийц, правда все равно может просочиться и пойдет тогда гулять по домам, да языкам. Но другого выхода у него не было. Он закусил губы.

– Кто же посмел? Кто так хотел отомстить мне? Да, я живу лучше всех! Значит зависть заела их проклятые души. Воры, спрятались под юбками своих жен, целуя их вонючие задницы! Дрожат или радуются? Сколько же их было? Двое? Трое? – он с омерзением плюнул. – Подлецы, забрались ночью в дом без хозяина, зная, что там только одна беззащитная женщина. И собака, как назло недавно сдохла. Все собирался новую в дом принести. Но нет, они давно ждали удобного случая. Вот и подвернулся!

– Ах Фариде, ты как пришла в мой дом пустой, так пустой и уходишь – разговаривал он с ней. Я опять один остаюсь. Рана моя кровоточит. Попадись они мне в руки – ух, с каким удовольствием я бы им головы поотрывал. Но стать посмешищем, бегать и слепо искать убийц – нет, этого не будет Хотя, кто знает, может это тот самый рок вмешался… Но нет, об этом потом. Сейчас у меня другие дела. – он отогнал от себя посторонние мысли. – Надо с этим кончать, а потом …потом будет видно.

Мехмед переходил из комнаты в комнату, передвигал, вытаскивал, убирал. Лихорадочно работали мысли. На кухне большими глотками выпил холодной воды, остужая воспаленную душу. Многое передумал за эту сумашедшую ночь. Инстинкт подсказывал затаиться на время. Он надеялся, что убийцы рано или поздно, все равно выдадут себя. Вот тогда он с ними и разберется.

Да, он еще себя покажет. Он с ними расправится тоже ночью, тихо, бесшумно, чтобы ни одна душа не поняла, не увидела. Нет, из-за них он не сядет в тюрьму, но и их не оставит в покое. Притаится. Выждет подходящий, удобный момент и нанесет свой смертельный удар. Он почувствовал вкус крови на губах. Ох, какая она соленая и тягучая! Как она будет пульсировать в их телах, вытекая из ран, нанесенных его рукой, а он все скажет им, все! И будет смотреть, как медленно уходят они из жизни, сознавая это, но не в силах остановить. Он будет смотреь, не упуская из вида их стенаний, мольб, просьб о помиловании. Но им не будет пощады. Только такой ценой они искупят оскорбление, которое нанесли ему. Свое жизнью заплатят за его позор и за ее смерть!

К утру, так и не поспав ни минуты, он собрал все разорванные куски платья и сжег. Прибрал, как мог, вытер кровь тряпкой. Оставалось самому одеть Фариде, чтобы потом выдать все случившееся за внезапную смерть и никому не дать подойти к ней. Открыл шкаф с ее одеждой. Как любила она свои наряды! Платья, расшитые кофточки, золотые и серебряные украшения…Каждая вещь на ней еще больше преображалась, становилась наряднее. Кто кого украшал?

Платья мягко струились под руками. Он перебирал их, вспоминая ее в каждом из них, но одновременно чувствуя, что каждая минута все больше и больше отделяет его от случившегося, словно так и должно было быть. Вместо нарастающего, всеохватывающего бешенства он чувствовал удивительное успокоение. Переход проиходил незаметно. Тонкий, подслеповатый голосок шептал, не считаясь с обстановкой: «Мехмед, ты свободен. Ты опять один. Когда ты хотел Фариде, ты ее получил, теперь тебе нужна другая. Ведь ты о ней мечтал всю свою жизнь! Не так ли? А Фариде тебе только мешала. Это может твоя судьба чужими руками открыла тебе дорогу к счастью. Не упускай! Торопись! Как знать, может сбудется все, о чем ты даже боялся мечтать, не веря в это?…»

Действительно, то, к чему он так тянулся, становилось реальностью. Хотелось скорее бросить все и бежать. Неистово билось сердце при одном воспоминании, лихорадочно блестели глаза, чуть подергивались от волнения руки.

Насколько же Мехмед был охвачен и опутан этими мыслями, что забылся возле трупа жены и и ушел в воспоминания детства.

Громкогласные и звонкие петухи стряхнули с него остатки грез и вмиг все встало на свои места. Он умел доводить до конца начатое. Впереди кобылы не поскачешь…

Утром, когда люди узнали, что Фариде, жена Мехмеда внезапно скончалась, каждый пришел выразить свою сочувствие. Его возбужденное состояние свидетельствовало о большом горе, тяжелой утрате. Сострадания были на лицах пришедших. Сколько трогательного и искреннего участия, желания хоть чем-то облегчить страдания.

Как же трудно было поверить, что двое-трое из них посмели ночью надругаться над ней, а затем, боясь заслуженной расправы убили ее. Может это именно они, опустив взгляд и смирно качая головами, твердили: «На все воля аллаха».

– Лицемеры, при чем тут аллах? Это ваши погрязшие в крови руки совершили убийство. – кричала его душа. Были минуты, когда ему хотелось выместить все, накопившееся за эту ночь на всех и каждого, но разум останавливал его.

Главное, то, ради чего он собственно себя и сдерживал, было впереди. Надо стерпеть. Он управлял собой, тушил огонь, пожирающий внутренности, и опять становился умеренно взволнованным. А рядом чужие губы продолжали шептать: «Все в руках аллаха. На все воля всевышнего.»

После похорон, в этот же день до заката солнца, Мехмед, как и полагается добропорядочному правоверному, роздал зекят бедным семьям. Не работал, почти не притрагивался к еде. И если бы не синева под глазами, можно было бы сказать, что помолодел – так похудел, сбросив лишний вес.

Проходили дни. В селе было несколько вдов с детьми, молодые девушки на выданье, каждая из которых лелеяла в сердце надежду, что может он женится на ней. Не старый, в расцвете сил, достаточный богатый, живет один, без злобной свекрови. Дома полный сундук платьев Фариде. Почему же не мечтать о нем? Его жизнь, каждый взгляд, жест были теперь у всех на виду. Теперь жалели красавицу жену – молодую, быструю. После смерти ей простили вмиг и заносчивость, и безразличие к окружающим, и открытое проявление чувств к мужу. Не положено благонравной турчанке вести себя так. Но теперь ее можно было и не фальшиво пожалеть – никому отныне поперек дороги не встанет, красотой своей слепить глаза не будет.

Мехмед ходил никого не замечая. После всех поминок, через несколько дней пропал. Ускакал утром, словно сгинул. А появился, как и пять лет назад вечером и не один. На крупе породистого скакуна сидела то ли девочка, то ли мальчик-подросток, тонкий, невысокий, в наборшенном на голову плаще. К утру новость уже облетела все дома.

– Неужели новая жена? – шептали одни.

– Говорят, как-будто мальчика привез. Наверное, брат его? – не желали терять надежду на брак с ним другие.

– Нет, молодую жену привез. – уверенно утверждали третьи, – как и в прошлый раз.

– И чего он себе только молодух выискивает? – сердились вдовы и перезрелые, засидевшиеся в девках.

Старые женщины, уставшие от нескончаемых забот, шамкая пустым ртом, каракали: «И эту в могилу сведет. Фариде, видно, руки наложила на себя, не вынесла такой жизни. Да и детей им бог не дал. Значит не заслужил.»

Но в душе многие из них искренне мечтали в свое время оказаться на месте Фариде. Жить отдельной семьей, без гнета свекрови, не откладывать те копейки, с трудом заработанные на сюннет, на калым, свадьбы детей, лишая себя всех житейских мелочных радостей, урезая еду, забывая о красивых платьях, тем более золотых вещах. А ведь Фариде даже за водой ходила, надев на руки перстни. Бело-розовый цвет ее лица наглядно показывал, что она хорошо питается, ни в чем себе не отказывая. Может потому и любила своего мужа, что жилось ей хорошо, лучше, чем в родительском доме. Только что прислуги не хватало. Да она и сама все успевала – молодая была, не ленивая. А сейчас? Ушла из жизни, даже следа после себя не оставила. Может грех на ней был? Может это наказание аллах?

Но кого же привез Мехмед так тихо и незаметно? Если это новая жена, то какая она? Богатая, красивая? Вроде без арбы приехала, значит и без приданного. Так ведь Мехмед и Фариде взял с одним узелком в руках. Не деньги ему нужны, он их сам зарабатывает достаточно.

– Ах, бедная Фариде, – искренне сокрушались соседки. – Не успела остыть твоя подушка, как Мехмед другую привел. Может давно на примете у него была? Теперь она будет ублажать его и красоваться в твоих нарядах.

На следующий день, тихо, без музыки и ликования, имам зафиксировал второй брак Мехмеда. Свадьбы и церемоний, щедрых столов с тостами и зажигательных фейерверков на этот раз не было.

Женщины, закрыв лицо, но оставив открытыми глаза, маялись от любопытства. Лишний раз старались пройти мимо его дома, ожидая увидеть новую челин. После Фариде с сияющими глазами, гордой осанкой, стройной, высокой, любая другая покажется серой и неинтересной. Теперь зависть перепорхнула на новую жену. И еще не видя ее, они уже судачили о ней. Сноха Исмаил - бея, самого уважаемого человека в селе, шептала, прикрыв рот ладошкой, набирая воду в роднике: «Говорят, она черная, как ночь, а злая такая, что сам шайтан уступит ей дорогу».

– Придумала тоже… – вступила в разговор соседка Мехмеда – Арифе, – Кто же ее мог увидеть, как не я. Я через забор живу, но не видела челин. Дома она сидит. Не выходит.

– А все потому, что страшная, как Алмауз-кампыр. – не унималась сноха Исмаил-бея.

– Да не возьмет он такую. Зачем ему уродка? Он сам вон какой еще! Да любая молодуха с радостью за него выскочит. Все забудет – и родителей, и свет божий. В ногах у него будет ползать от радости. Силы у него хоть отбавляй, а добра – полон дом. Чем не лучший муж?

– Да, -с сарказмом добавила дочь Юсуфа. – Фатима бедная, от тоски по нему за эти несколько дней высохла вся. Ждала, надеялась, что посмотрит в ее сторону. Рядом ведь живут, сватов далеко посылать не надо. Высматривала все. О приличии забыла, бедняжка. Готова была без благословения имама лечь в его теплую постель, а сейчас от зависти локти кусает, что не она вошла женой в его дом. Все глаза проплакала.

– То-то я вчера зашла к ним, – сообщила с блеском в глазах Айше, – а сестренка ее мне и говорит: «Извините, ханум, баджи продуло. Не может выйти к вам. Болеет она, лежит.»

– Ну как же, продуло ее! Даже ветер только коснется ее, сам умчится подальше, боясь заразиться. Она извелась вся. После смерти Фариде петухом ходила. Думала, что она первая красавица и только ей надлежит переступить порог столь заветного дома.

– Да уж перезрела она, чуток. Подержали ее родители, выбирая достойного, богатого, а теперь и недостойного найти не могут. Не нужна никому. Что яблоко, что сливу с дерева вовремя снимать надо – не раньше, не позже. У нее только лицо хорошее, а тело…, – она понизила голос, – я видела ее недавно в бане. Кожа, как у общипанного цыпленка. Грудь плоская, как стенки тондыра. Она в платье вату подкладывает. Может хоть на это кто-то клюнет.

Все так и прыснули от хохота.

Уже давно у всех кувшины были водой наполнены, но не торопилисьуходить. Здесь они отдыхали от суеты, от домашних дел, от работы. На свежем воздухе, пока погода была теплой, в удовольствие было прогуляться до родника с подружками и соседками, почесать языками, отвести душу.

– Нет, – не могла успокоиться сноха Исмаил-бея, – она из дома не выходит потому что стыдно ей людям на глаза показываться. Уродливая она. Была бы красивой, не стесняясь вышла бы. Так и придется мужу за водой ходить, а жена его будет штаны носить. – Они так и прыснули все.

В это время к роднику за водой спустилась Зейнаб, молодая челин Дурсуна-силитджи (бакалейщика).

– Что языками чешете? Никак о новой жене Мехмед-аги?

Все женщины разом прикрыли рот. Некоторые с безразличным видом быстро отвернулись, словно и не принимали участия в разговоре. Зейнаб не очень любили за острый, разящий язык, который как язык варана, безошибочно раскручивался и доставал любого.

– Мало видно мужья вас бьют, – продолжала она, – раз так долго без дела маятесь здесь. Кувшины давно полны водой, как сердца ваши желчью. Вся радость у вас – оплевать кого-нибудь, а потом смеяться. Не думаете, что завтра и сами окажетесь оплеванными. То над Фариде, покойницей измывались, а сейчас на эту набросились, словно свора собак. Дома не сидится? Работа вся переделана?

Последние слова она договаривала в пустоту. Женщины, подхватив свои кувшины, проворно и живо удалялись, грациозно покачивая бедрами. С ней никто не желал связываться.

Проходили годы. Привыкли в селе, что вторая жена Мехмеда так же редко, как и в первые дни покидала дом. Через девять месяцев после приезда она, к великой радости мужа, родила ребенка. Это был мальчик. Теперь настала очередь Мехмеда ходить с высокоподнятой головой. Все то, о чем он мечтал, исполнилось. Пусть не три сына было, но главное, что в доме не было больше тихо и пустынно, как раньше. Но не только он был так безумно рад рождению ребенка. И для его молодой жены в сыне тоже сконцентрировалась вся жизнь, весь ее смысл. Она оживала только видя своего ребенка. Когда он был совсем маленький, не спускала с него своих взволнованных глаз, точно боялась, что отец может причинить ему боль. Мехмед внешне ухмылялся, но в душе обижался. Разве мог он обидеть своего ребенка? Столько лет мечтал о нем. Последний месяц не уезжал с караваном, боясь за жену. Даже за водой просил соседку ходить, чтобы не оступилась, не упала.Жена его даже не представляла себе, какой радостью все было переполнено в нем при известии о рождении сына. Он осыпал серебряными монетами женщин, которые пришли помогать ей освободиться от бремени. А уж ее как осыпал подарками! Но украшений, которые ей дарил, на ней не видел. Она не любила их одевать. Складывала в шкафу, рядом с вещами Фариде. Ни одно ее платье ни одела, ни примерила. Словно и не женщина была вовсе.

Когда ребенок подрос, Мехмед стал замечать, что в его отсутствии жена то ли пишет, то ли рисует, а к приходу мужа прячет. Любопытство переполняло его, но спрашивать не стал. Как-то незаметно он все-таки подсмотрел – мелкие клеточки, разукрашенные либо яркими, либо темными и приглушенными цветами.

– Для ребенка что ли рисует? – подумал он и успокоился.

А потом и совсем бы об этой ерунде забыл, если бы она не обратилась к нему с просьбой. Никогда до этого ни о чем не просила его. Всегда обходилась тем, что в доме было. Он сам старался догадаться, что нужно купить, привезти и привык к этому, но не терял надежды, что она изменится. Бить ее как Фариде, кричать на нее он не мог. Все в нем протестовало против насилия над ней.

Когда в очередной раз после ужина она, не поднимая глаз, словно и не с ним говорила, сказала, что ей нужна шерсть, он перестал жевать последний кусок мяса и, пытаясь проглотить целиком, подавился. Закашлялся и от злости, что так получилось, закричал: «Зачем тебе еще шерсть?»

Она испугалась его крика, вскинула свои большие глаза и едва слышно произнесла: «Я хочу ковер ткать.»

– А ты что умеешь? – удивился Мехмед. – Кто тебя учил?

Она молчала.

– Ты раньше никогда не говорила об этом. Когда же успела выучиться?

– Я видела, как женщины ткут.

– Видела? – он расхохотался. – Что видела? Думаешь, сразу сядешь и сделаешь? Ха-ха! – он радовался возможности разговаривать с ней. – Только скажи, зачем тебе ковры ткать? У тебя что мало своих? Надо если, скажи, я еще куплю! Или работа в доме кончилась вся?

Но она вновь тихо повторила: «Мне нужна шерсть для ковра».

Ничего не ответил Мехмед, хотя знал, что все, что она просит он купит. Шерсть ей нужна – шерсть возмет. Но кроме шерсти и станок нужен. Значит и его купит.

Прошло несколько дней после того разговора. В один из вечеров ворота отворились и несколько человек занесли в дом небольшое деревянное сооружение.

Разве может Мехмед забыть блеск в ее глазах, когда она касалась пальцами и гладила светлое гладкое дерево. Редко он видел ее такую. Даже к ребенку она старалась в его присутствии не проявлять своих чувств.

Вспомнилась Фариде. Она прыгала бы и смеялась о